Теория противоположностей - Элисон Винн Скотч

– Привет, девочки, – отец целует мне руку. – Райна, что привело тебя сюда? Я думал, ты готовишься к заседанию.

– Шон с Никки пошли на бейсбол, – начинаю я, – выяснилось в последнюю минуту…

– Да, у меня заседание, но я нашла время, – перебивает меня Райна. Отец жестом подзывает официанта.

– Вот и хорошо, – говорит он. – Мы хотели обсудить с тобой кое-что личное.

– А со мной? – спрашиваю я. То ли мои мозги медленно соображают из-за антидепрессанта, то ли отец намеренно подчеркивает, что рад только Райне.

– С нашими детьми, – говорит мама и поджимает губы; морщинки над ними пачкаются ярко-красной помадой. Она выглядит усталой и гораздо более замученной, чем в нашу предыдущую встречу, которая состоялась всего месяц назад в этом же самом ресторане за этим же самым столом.

– Кто-то из вас умирает? – задает Райна насущный вопрос. Я уверена – она подсела на эти пилюли, они вошли у нее в привычку, как конфетка, как бокал белого вина. Взгляд у нее осмысленный, но она спокойна, во всяком случае, спокойнее, чем обычно.

– Никто из нас не умирает, – отвечает мама, вертя в руках вилку и не глядя на нас.

– Давайте сделаем заказ, – предлагает отец, – я ужасно проголодался. Целый день на Си-эн-эн, а их зеленая комната – на любителя.

– Как ты изящно сейчас выпендрился, – замечает Райна.

– Что? – Мама явно смущена. – Как ты сказала?

– Забудь, – говорит Райна.

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне, юная леди, – рявкает отец. – Не знаю и знать не хочу, что значит «выпендрился», – он поднимает и опускает пальцы, показывая кавычки. Мне это кажется странным, словно отец строит из себя тинейджера, но потом я вспоминаю, что он просто любит ставить кавычки где ни попадя; он всегда так поступал, переписывая чужие рассказы. Он продолжает:

– В Бирме сегодня было землетрясение, многие расстались с жизнью, так что всем было не до меня. Я только и выступал в перерывах между новостями.

– Понимаю, папочка, – говорит Райна, чтобы его успокоить. Официант как раз принес вино, она берет бокал и делает большой глоток, давая понять – ее реплика закончена.

Я улыбаюсь перекошенной улыбкой, словно жертва лоботомии. Я уже и забыла, какой энергичной может быть Райна, которая в свое время отказалась верить в пророчества отца, которая смогла найти свой путь, приведший ее в юридический вуз; а потом она утонула в работе, воспитании двоих детей, воспитании четверых детей, благотворительности, «кадиллаках», и вот теперь уже нянечка безвылазно живет у них в доме, пока Райна ищет того, чего ищут все работающие мамы, – баланса. Да, и прибавьте к этому зависимость от таблеток. Но зато папочка не запудрил ей мозги, а значит, она поистине уникум. Если не считать за людей апелляционную комиссию, присуждавшую Нобелевскую премию, – а мой отец их за людей не считает, – а также Пенджаба Шарма.

– Слушайте, если кто-то из вас умирает, скажите лучше сейчас, – говорю я. Мои веки отяжелели, голова, наоборот, стала слишком легкой. Такая затуманенность сознания не так уж и плоха. Я думаю о Теодоре – наверное, стоило ответить ему на сообщение. Я хотела довериться своей интуиции, но сложность состояла в том, что я вообще разучилась себе доверять. Я всегда во всем сомневалась, и, хотя учитывала свою точку зрения как одну из возможных, никогда всерьез ее не рассматривала. Мой мозг был постоянно не в ладах сам с собой; виной тому было отчасти отцовское воспитание, отчасти паралич воли, мешавший мне идти против его философии.

Теодор знал об этом – потому что он вообще хорошо меня знал, хотя та женщина, которой я была в двадцать пять, сильно отличалась от меня нынешней, поэтому сейчас нельзя сказать, что он хорошо меня знает, – ведь прошло семь лет. Целая жизнь. Для собаки, например, полжизни.

Я закрываю глаза и слушаю стук вилок по тарелкам, отдаленные разговоры, звуки фортепиано, тихо плывущие над шумом голосов, и внезапно осознаю, что хотя я вышла замуж, и пять лет проработала в агентстве, и сменила квартиру, и стала тетей, и сделала целую кучу тестов на беременность, но, в сущности, я по-прежнему сижу с родителями в том же самом ресторане, что и всегда, и Райна все так же пререкается с ними, и отец все так же страдает манией величия, и мама по-прежнему это поощряет, а Шилла (это название нравится мне все больше), по большому счету, очень непрочный союз. Я понимаю, что, в общем-то, ничего не изменилось. Кем я была в двадцать пять, тем и осталась.

Мой отец всегда говорил: люди не меняются. Если по моим тридцати двум годам можно сделать такой вывод – он прав. Вот черт.

Я открываю глаза и вижу, как мама расстилает на коленях салфетку, а потом убирает ее.

– Давайте наслаждаться морским окунем, – говорит она. Я бы и рада наслаждаться морским окунем, но Райну скрутило, как штопор.

Так что я говорю:

– Мы не можем наслаждаться морским окунем, когда кто-то из вас умирает.

– Если бы кто-то из нас умирал, – отвечает отец, – надеюсь, вы бы к этому отнеслись серьезнее, чем сейчас. Даже учитывая тот факт, – тут он не может удержаться, – что так было бы назначено судьбой. Надеюсь, вы знаете, что если бы вашей матери или мне суждено было бы умереть, я не стал бы поднимать шумиху.

Мышцы челюсти Райны напрягаются, она клонит голову набок, и я отчетливо слышу: чпок!

– Тогда что случилось? – говорит она. – Узнаю – и буду наслаждаться морским окунем.

Мама откашливается, снова поджимает губы. Смотрит на отца, потом отводит взгляд – от него помощи никакой (разумеется).

– Я как раз и хотела сказать, – мама делает большой глоток вина, прежде чем продолжить. – У отца был… тяжелый год. Из-за Нобелевки…

– Папа, но ты же понимаешь – есть вещи и похуже, чем оказаться в списке кандидатов на Нобелевку? – спрашивает Райна.

– Его сильно ранило это событие, – перебивает мама. – И потом еще охранный ордер…

– Пенджаб не имел права! Претензии не принимаются! – кричит отец; изо рта у него вылетает кусок хлеба и бесцеремонно приземляется в мое блюдце, прямо в оливковое масло. Мама дергается в сторону, я пододвигаю блюдце поближе к середине стола.

– Так вот, из-за всех этих перипетий ваш отец пришел к некоторым решениям. Я не то чтобы с ними согласна, но… ну вы понимаете, – мама машет рукой, будто этот жест все объясняет. Хотя… все объясняет фраза «ну, вы понимаете», эвфемизм ничем не хуже прочих, существующих в любой семье. Отец отхаркивает слизь и выдает:

– Она пытается объяснить вам, что я намереваюсь завести любовницу.

От неожиданности Райна выплевывает вино обратно в бокал. И даже я, хотя моя голова мутная и соображает туго, ощущаю, как расширились мои глаза и вытянулось лицо.

– Господи, папа! – Райна опускает голову, закрывает лицо руками. – Ты серьезно? Господи Иисусе!

– Хорошо, что я не заказала окуня, – говорю я.