Понаехавшая - Наринэ Абгарян

У каждого гостя столицы свой список квартирных хозяев, у которых ему приходилось снимать жилье. Понаехавшая слышала на своем веку немало леденящих душу историй о нерадивых постояльцах и не менее нерадивых хозяевах. Одна ее знакомая смешно рассказывала, что, пока они с мужем были на работе, к ним на съемную квартиру заявлялась квартирная хозяйка и подъедала все припасы. Все, что не подъедала, — уносила с собой. Пришлось им через месяц съезжать, потому что вся зарплата уходила в бездонный желудок хозяйки. Другая знакомая рассказывала о своем печальном опыте сдачи жилья иностранцам. Приезжие господа вселились в чистенькую квартиру и буквально по горячим следам превратили ее в птичник.

Оказывается, они занимались запретным бизнесом: ловили в России хищных птиц — сапсанов, ястребов — и перевозили их в Арабские Эмираты. Квартира служила эдаким перевалочным пунктом. Через месяц явившаяся за деньгами хозяйка застала у себя невообразимый бардак — мебель была сдвинута в угол, а вдоль стен стояли большие железные клетки, густонаселенные разной летающей живностью. Убираться за птицами никто не собирался, поэтому весь новенький ковролин был забрызган обильным, едко пахнущим пометом. Новые светло-бежевые обои были изодраны в хлам. Видимо, скучающие в клетках птицы развлекались тем, что тренировали свои клювы и когти на стенах.

Таких вселенских страстей на пути Понаехавшей не приключалось. Она снимала комнату у Полины Михайловны — двоюродной тети маминой однокурсницы. Тете Поле было семьдесят три. Но выглядела она от силы на пятьдесят пять, и то если сильно придираться. Высокая, статная, ухоженная, вся из себя красивая, она ходила с гордо выпрямленной спиной, откинув немного назад голову в светлом нимбе аккуратно уложенных вьющихся волос.

Ухажеров у тети Поли было хоть отбавляй. Целых три штуки. Первый ухажер звался Максимом Петровичем. Жил он в Краснодарском крае, бывал в Москве наездами, когда раз в месяц, когда чаще. Максим Петрович занимался продажей мяса — привозил из Калмыкии баранину и реализовывал на рынках. Баранина, к слову, была отменная, вся партия раскупалась за считаные часы. Но Максим Петрович не спешил возвращаться в свою казацкую станицу, к семье. Он задерживался в Москве на неделю, жил у тети Поли, называл ее ласково Полюшкой и страстно за ней ухаживал — дарил гроздья бананов, духи «Дзинтарс», подавал в постель витиеватые завтраки из кружевных блинов с малиновым вареньем, в чашке чая плавала искусно вырезанная из лимонного кружочка звезда. На обед жарил картошку с салом и чесночком, мясом Максим Петрович признавал только свинину, и, хотя сам торговал бараниной, никогда ее не ел — не нравился специфический вкус. Поэтому привозил с собой несколько килограммов домашней свинины и туго забивал морозилку Тетиполиного холодильника. Так что в его приезд на обед была непременная жареная картошечка с салом и чесночком и обязательное мясное — котлеты или какое другое жаркое. На ужин подавалось что-нибудь легкое навроде макарон и опять неизменное мясное — буженина собственного приготовления или домашняя колбаса.

Буженину Максим Петрович делал по старинному казацкому рецепту — дно кастрюли застилал слоем хорошо промытой луковой шелухи, на шелуху укладывал большой кусок бескостного мяса, сверху покрывал вторым слоем луковой шелухи. Заливал холодной соленой водой и ставил на средний огонь. Когда вода закипала, он шумовкой аккуратно снимал пенку, убавлял огонь до крохотного и оставлял вариться до готовности. Потом, когда бульон полностью остывал, Максим Петрович выкладывал мясо на дуршлаг, чтобы стекла лишняя жидкость, натирал чесноком и красным перцем, заворачивал в фольгу и убирал в холодильник на сутки. Буженина получалась сочной, невероятно вкусной и просто таяла во рту.

Домашней колбасы Максим Петрович привозил несколько больших кругов. Колбаса ядрено пахла чесноком и крупномолотым перцем, Максим Петрович кромсал ее щедрыми кусками, инкрустировал полукольцами репчатого лука и дольками маринованных огурцов. Лук заранее нарезал тонкими полукольцами, посыпал крупной солью и оставлял на минуту-вторую.

— Чтобы пустил слезу, — объяснял.

Тетя Поля была на седьмом небе от счастья — она тихо шуршала рядом, готовила жидкие овощные супчики, натирала яблоки или шинковала капустку — на салатик, надо же было как-то уберечь свой изнеженный столичный желудок от ковровых бомбардировок сытной южнорусской кухни! Максим Петрович салатики кушать отказывался наотрез, пренебрежительно называл силосом и отставлял от себя тарелку брезгливым жестом растопыренных пальцев.

Понаехавшую он по первости принял настороженно (знаем мы этих кавказцев!), потом, узнав об армянских ее корнях, смягчился, а уж когда про русскую бабушку прослышал — так и вовсе лицом оттаял.

— Ты бы сразу сказала, что в тебе архангельская кровь течет. Прабабка моя была родом из Архангельска, так что мы с тобой в некотором роде земляки!

— Вот и славно, — вздохнула с облегчением тетя Поля.

— Вот и славно, — пискнула Понаехавшая. Она немного побаивалась Максима Петровича, его встопорщенных залихватских усов и непринужденного мата. Мат у Максима Петровича лился безудержной рекой, буквально через слово, контуженная таким щедрым лексиконом Понаехавшая судорожно глотала и поминутно переводила встревоженный взгляд на тетю Полю. Тетя Поля успокаивающе улыбалась, а потом, улучив момент, шепнула: «Ты его мата не пугайся, крепкий русский мужик без мата, что баба без месячных, понятно тебе?»