Конец фильма, или Гипсовый трубач - Юрий Поляков

История наша заканчивается в полдень, когда жизнь…

Впрочем, жизнь имеет смысл в любое время суток.

В зоне паспортного контроля аэропорта Шереметьево-2, как обычно, теснился прилетевший люд. Нетерпеливая толпа состояла из нескольких очередей, сдавленных, перепутавшихся, но тем не менее сохранивших внутреннюю сцепку и устремленных к стеклянным кабинкам, где сидели пограничницы в серых рубашечках с зелеными погонами. Одна из них, молодая крашеная блондинка с сержантскими лычками-уголками, хмуря выщипанные брови, сличала фотографию в паспорте с пассажиром весьма подозрительного вида. Куртка-аляска сидела на нем мешком, сам он был болезненно худ и бледен, отчего крупный, почти индейский нос хищно выделялся на его узком лице с обидчивым подбородком. Нервно скучая, гражданин разглядывал сержантскую грудь — такую высокую, что форменный галстучек лежал на ней ступенькой.

— Головной убор снимите, пожалуйста! — попросила пограничница и сунула развернутый паспорт с золотым двуглавым орлом в стоящий перед ней аппарат.

— Что? — не расслышал пассажир.

— Шапку, говорю, снимите!

— А-а-а… Пожалуйста!

Странный возвращенец стянул с головы черную вязаную ермолку с фирменной галочкой и предъявил лысину, покрытую еле заметной волосяной порослью, отчего сразу стал похож на рецидивиста.

— Откуда прилетели? — еще раз сверив снимок с оригиналом, ласково спросила она.

— Из Дюссельдорфа.

— Вы что ж, там полгода пробыли? — удивилась сержантка, листая паспорт.

— Да.

— Работали?

— Лечился. А в чем, собственно, дело?

— Не волнуйтесь, гражданин, все нормально! — успокоила пограничница и незаметным движением нажала кнопку, вызывая старшего. — Как погода в Дюссельдорфе?

— Тепло…

Пассажиры, томившиеся у красной черты, огорчились из-за внезапной задержки и зароптали, с завистью наблюдая, как соседние очереди бодро идут вперед: только и слышен радостный лязг штемпельных машинок да веселый щелк металлических калиток, выпускающих на волю счастливцев. Они сердито смотрели на лысого в «аляске», устроившего затор, и с таким нетерпением поглядывали то и дело на часы, словно могли непоправимо опоздать — выйти наружу и не найти России, отчалившей черт знает куда.

Тем временем появился старший — молодцеватый майор, затянутый в форму, явно сшитую на заказ, а не выданную со склада. Он по-хозяйски зашел в кабинку и, склонясь к плечу полногрудой сержантки гораздо ближе, чем предполагает устав, исследовал подозрительный паспорт. Затем майор окинул бдительным взором проблемного пассажира, обменялся с подчиненной осведомленными гримасками и спросил:

— Что же вы так долго делали в Дюссельдорфе-то?

— Я уже объяснял: лечился!

— Не надо волноваться!

— Я не волнуюсь…

— Вот и хорошо! Какой-либо еще документ с собой имеется?

— Да, вот, возьмите… — лысый обиженно вынул из бокового кармана и просунул в щель под стеклом удостоверение в красных корочках.

— Угу… Вот оно что! — проговорил майор, одним глазом изучая «ксиву», а другим — ступенчатый галстук подчиненной. — Кокотов Андрей Львович. Член Союза писателей. Во как! Не слышал я что-то про такого писателя…

— Я пишу под псевдонимом.

— Под каким же?

— Не важно.

— Как раз — очень важно! — в голосе стража государственных рубежей послышалась державная строгость. — Под каким псевдонимом?

— Аннабель Ли…

— А разве? Надо же… — удивилась сержантка. — Это вы, значит, написали «Плотью плоть поправ»?

— Я… — сознался автор, смущаясь.

— Ты читала? — с удивлением спросил старший.

— Читала… — Полногрудая прыснула и, краснея, шепнула что-то на ухо начальнику.

— Да ладно! — не поверил тот.