Человек и история. Книга третья. Начало трудовой деятельности - Владимир Фомичев

Здесь нелишне напомнить, что зима на Северном Урале бывает очень морозной и снежной. В таких экстремальных погодных условиях при сильном опьянении на улицу стараются не показываться. Да их туда никто и не пускает – за этим следят их домашние. Даже когда справляют застолья, гостей после этого оставляют на ночлег. И всё же нет-нет, да и случаются тяжёлые обморожения, а то и замерзания. Поэтому и существует неписаный, негласный закон: увидел тяжело опьяневшего человека – проводи его уж если не домой, то куда-нибудь в тёплое место.

Был зимний вечер. После смены я зашёл в профилакторий, где сытно и обильно поужинал. Кормили, как говорится, «на убой». Была при профилактории спальня, так что после работы разморённый едой труженик мог тут же обосноваться в чистой постельке и отдыхать, сколько ему заблагорассудится. После ужина я стал собираться домой. Работники профилактория стали уговаривать меня остаться и не ходить на улицу, так как там сильная пурга, да ещё с большим морозом. Но я воспротивился их уговорам. Спать мне ещё не хотелось, а просто бездельничать я не любил.

Чтобы сократить расстояние, я не пошёл по улице, а двинулся напрямик по узкой тропинке, которая протаптывалась с самого начала зимы. Так что если отступить от неё, то можно было провалиться в снег чуть ли не по пояс, а то и глубже. Различить эту тропинку в белой ночной мгле было невозможно, и передвигаться приходилось наугад. Сбиться с этой тропинки тоже было нельзя, так как ноги сразу же проваливались в глубокий снег, корректируя тем самым направление. Пурга, более похожая на сильный буран, разошлась не на шутку.

Уличное освещение, свет из окон домов – всё, что находилось недалеко слева от тропинки, теперь было плотно занавешено снежной пеленой. Я глубже натянул шапку, укрылся воротником и, низко наклоняясь, с трудом передвигал ноги, преодолевая напор стихии. От движения да после сытного ужина мне было даже жарко. А впрочем, я любил такую экстремальную погоду. Мне было даже радостно преодолевать её. Пурга очень хороша для слуха. Это настоящая зимняя симфония! Какое богатство звуков, и все натуральные, не искусственные, не созданные какими-то музыкальными инструментами!

Но вот мой слух стал различать в этой симфонии какие-то звуки, более похожие на человеческий голос. Я освободил из-под шапки одно ухо, остановился, прислушался. Да, это был человеческий голос, завывающий под стать вьюге, хотя довольно слабый. Слышался он впереди, и я медленно продолжил свой путь, стараясь не сбиться с тропинки. Я сделал несколько шагов и снова остановился. В нескольких шагах от тропинки справа находилось нечто, еле различимое в белой мгле. Именно оттуда и доносился жалобный призыв по-татарски, который я перевёл как «Помогите, спасите, погибаю!»

Я шагнул с тропинки на этот призыв и сразу же утонул по пояс в снегу. С трудом преодолев небольшое расстояние, я добрался до почти засыпанного снегом человека, который почувствовал моё приближение и перестал взывать о помощи, посчитав, что она пришла. Да, помощь действительно пришла – как оказалось, очень даже своевременно. Ещё немного – и голос, уже довольно слабый, угас бы совсем, а снег быстро заровнял, не оставив и следа. Долго я, барахтаясь в этом снежном месиве, тащил к тропинке полузамёрзшего, обезножевшего человека.

Выбравшись на тропинку, я немного постоял, соображая, что делать дальше, но ничего дельного так и не придумал. С большим трудом взвалил на спину отяжелевшее тело. Низко наклонившись, я медленно потащил его, нащупывая ногами тропинку – совершенно невидимую. Я часто останавливался, чтобы хоть немного передохнуть, не освобождаясь от ноши, так как второй раз поднять её я бы уже не смог – не было сил. Так я тащил навязавшегося на мою спину гуляку до улицы. На этой улице жили преимущественно татары, что меня радовало, так как мой «клиент» был татарином.

Он, неплохо устроившись на моей спине и отогревшись, стал что-то рассказывать по-татарски, обдавая меня ещё свежим водочным перегаром. Я втащил его в тёплый подъезд одного из таких домов барачного типа, аккуратно положил на пол. На этот шум из одной квартиры выглянула женщина. Я полюбопытствовал у неё, не их ли это жилец. Та подошла, повернула, осмотрела и заявила: «Ёк!» Я снял мокрую шапку с мокрой головы и с досадой произнёс:

– Я не знаю, что мне с ним делать.

– Нет, не надо ничего делать. Он живёт тут рядом. Я сейчас сбегаю, скажу им.

Я поблагодарил женщину за содействие, надел шапку и вышел на улицу.

Мне показалось, что стало ещё холоднее. И я, теперь уже налегке, бойко потрусил по широкой улице к своему дому.

Прошла зима, пришла весна. Как-то я шёл на работу, когда возле одного из домов какая-то женщина, указывая на меня, громко сказала:

– Это он!

Её переспросили: