Человек убежденный: Личность, власть и массовые движения - Эрик Хоффер

Когда несколько новых верований соперничают между собой в борьбе за поддержку народных масс, выигрывает обычно то движение, которое обладает более совершенной коллективной организацией. Из всех культов и философий, соперничавших в древнем греко-римском мире, одно лишь христианство с момента возникновения создало сплоченную организацию. «Ни один из соперников не обладал такой крепкой и четкой организацией, как та, которую дала Церковь. Никто другой не дал своим приверженцам такого сильного ощущения своей принадлежности к тесно сплоченной общине»^{41}. Большевистское движение опередило все другие марксистские движения в соревновании за власть благодаря своей сплоченной единой организации. Национал-социалистское движение также одержало победу над всеми остальными народными движениями, появившимися в Германии в 1920-е годы, потому что Гитлер рано понял, какие безграничные возможности для массового движения в фазе его подъема имеет пропаганда коллективной сплоченности и единения. Он знал, что главная страсть неудовлетворенных – «принадлежать» и что для удовлетворения этой страсти все средства хороши.

35

Наиболее благоприятная почва для подъема и распространения массовых движений – некогда единое коллективное общество, которое по тем или иным причинам находится в состоянии разложения. Век, когда появилось и стало распространяться христианство, «был одним из тех, когда большие коллективы людей были сорваны со своих мест. Самостоятельные, независимые города-государства частично слились в одну огромную империю… Старые общественные и политические группировки были ослаблены или растворены»^{42}. Наибольший успех христианство имело в крупных городах, где жили «тысячи оторванных от своих народов индивидуумов: рабы, бывшие рабы, купцы и торговцы, которые силой обстоятельств или добровольно оказались оторванными от своей социальной среды»^{43}. В деревне же, где социальные устои были нарушены слабо, новая религия встретила менее благоприятную почву. Сельские жители и степные кочевники держались древних культов дольше других. Несколько похожее положение наблюдалось и при подъеме националистических и социалистических движений второй половины ХIХ века: «Чрезвычайная подвижность и урбанизация населения привели к тому, что в течение этих десятилетий небывалое число людей было сорвано с привычных мест, где жили их деды и прадеды. Живя в условиях неустойчивой экономики и психологической неприспособленности, эти люди были весьма восприимчивы к демагогической пропаганде социализма или национализма, или того и другого вместе»^{44}. Общее правило, по-видимому, таково: когда одна форма коллективной сплоченности ослабевает, создаются условия для роста массового движения и конечного утверждения новой, более жизненной формы коллективного единства. Когда влияние церкви, некогда всеобъемлющее, ослабевает, выкристаллизовываются новые религиозные движения. X.Г. Уэллс замечает, что в эпоху Реформации люди «возражали не столько против власти церкви, сколько против ее слабости… Их выступления против церкви как внутри ее, так и вне, были направлены не на избавление от религиозного контроля, а, наоборот, на установление более полного контроля»^{45}. Если религиозные устои подорваны просвещением, то поднимающиеся массовые движения будут социалистическими, националистическими или расистскими. Французская революция, которая была и националистическим движением, выступала не против тирании католической церкви и не против старого режима, а против их слабости и бесполезности. Когда народ восстает в тоталитарном обществе, то он восстает не против зла режима, а против его слабости.

Там, где общественные формы прочны, массовому движению трудно найти опору. Как коммунальная сплоченность евреев в Палестине, так и их рассеяние после исхода из Палестины и были, вероятно, причинами того, что христианство у них имело мало успеха. Разрушение Иерусалимского храма римлянами привело к тому, что евреи еще больше сплотились. Приверженность евреев к своему храму и Иерусалиму перешла к синагоге и общине. Позднее, когда христианская церковь стала обладать большой силой, достаточной, чтобы загнать евреев в гетто, – этим она обеспечила им еще большую сплоченность и тем самым, не желая того, обеспечила существование иудаизма на долгие времена. Наступившее позднее Просвещение подорвало ортодоксальный иудаизм и стены гетто. Неожиданно – пожалуй, впервые со дней Иова и Екклезиаста – еврей почувствовал себя страшно одиноким во враждебном мире. Коллектива, с которым он мог бы сжиться и раствориться в нем, не было. Синагога и община к тому времени захудали, стали безжизненными, а двухтысячелетние традиции и предрассудки мешали еврею совсем слиться с нееврейским общественным коллективом. Таким образом, современный еврей превратился в наиболее автономную личность, а потому – и в наиболее неудовлетворенную. Неудивительно, что массовые движения в новое время часто находят в еврее готового новобранца. По той же причине евреи, убегая от неудовлетворенности, искали другие пути – переселение, эмиграция и иные метания и поиски. Еврей страстными усилиями старался доказать ценность своей личности и в материальных достижениях, и в творческой работе. Правда, своими собственными усилиями он мог создать одно маленькое подобие коллективности, а именно семью, – и он пользовался этой возможностью насколько хватало сил. Но это единственное убежище европейского еврея сжег Гитлер в концлагерях и газовых камерах. Вот почему сегодня, больше чем когда бы то ни было, еврей, особенно в Европе, представляет собой идеал потенциального новообращенного. И кажется просто провиденциальным, что сионизм оказался под рукой у еврея в его черный час, чтобы заключить его в свои коллективные объятия и излечить от индивидуальной изоляции. Израиль, действительно, редкое убежище: это дом и семья, синагога и конгрегация, нация и революционная партия – все вместе.

Недавняя история Германии тоже дает интересный пример взаимосвязи между коллективной сплоченностью и восприимчивостью к соблазну массовых движений. При Вильгельме настоящее революционное движение появиться не могло. Немцы были довольны централизованным авторитарным режимом кайзера, и даже поражение в Первой мировой войне любви их к нему не ослабило. Революция 1918 года была искусственной, почти не имела поддержки народа. Последовавшие за революцией годы Веймарской конституции для большинства немцев были периодом раздражения и неудовлетворенности. Привыкшие к жизни по приказам сверху и к уважению авторитетов, немцы смотрели на свободный демократический, без уважения авторитетов порядок как на хаос и неразбериху. Они были шокированы, когда узнали, что «должны принимать участие в управлении государством, выбирать себе партию и составлять собственное суждение по политическим вопросам»^{46}. Они стали стремиться к новому коллективному целому, но более монолитному, более всеохватывающему и блестящему, чем был режим кайзера. И Третий рейх стал хорошим ответом на их молитвы. Тоталитарному режиму Гитлера после того, как он оформился, никогда не угрожало массовое восстание. Пока вожди нацистов охотно брали на себя ответственность и принимали все решения, для возникновения народного антагонизма не было никаких шансов. Такая опасность могла возникнуть только в случае, если бы нацисты ослабили дисциплину и контроль. Слова де Токвиля о тираническом правлении верны для всех тоталитарных режимов: момент наибольшей опасности для них тот, когда они приступают к реформам, т. е. когда начинают проявлять либеральные тенденции^{47}.