Брак. Дорога во все ненастья - Николай Удальцов

Художник Андрей Каверин

Я смотрел на стоящего ко мне спиной Василия, на его сгорбившуюся спину, и мне было очень тяжело.

Как не крути, а мы привезли друга в психушку.

И сколько бы я не говорил себе, что Василий виноват сам, а мы не бросаем, а спасаем его, на душе все равно было муторно.

И мой мозг противоречил моей душе.

А душа противоречила мозгу.

И не то, не другое не становилось главным.

Может именно в этом и заключается их единство: душа поправляет трезвый расчет, а мысль корректирует душевные порывы.

И совершенен только тот человек, который может отличить одно от другого, не поддавшись чему-то одному.

Правда, совершенный человек – не свободен.

И это плата за любое совершенство.

Ведь свобода – это еще и право людей делать неправильный выбор…

…Еще несколько лет назад, когда мы только познакомились, Василий был самым веселым из нас, не беззаботным, а именно веселым:

«…Воровали мы яблоки. Я на самую верхушку забрался, а тут – сторож. Ну, я и сиганул вниз. Хорошо, что снега было по пояс, а-то бы точно ноги переломал…»

«…Помню, под Воркутой, сопка, аж потемнела, как тенью тучи накрытая. Тьма саблезубых зайцев-шатунов. Им не пути не становись. Оленя в шесть секунд до костей обгладывают…»

«…Еду я на днях с Хакамадой в метро…»

А теперь, мы молчим. Хотя я понимаю, что я должен сказать Васе что-то серьезное, по-настоящему важное, но у меня нет слов.

Если бы люди всегда знали, где найти правильные слова, они, наверное, были бы счастливы.

Или, наоборот.

Перестали бы быть людьми, даже не заметив этого…

Как-то я сказал Грише Керчину, когда тот уничтожил свою, неудачную, по его мнению, картину:

– Для того, чтобы быть не довольным собой, нужно быть очень самокритичным человеком.

Григорий ответил мне:

– Для того, что бы быть недовольным собой, нужно быть разумным.

Не больше…

А потом добавил: – Самокритичным нужно быть для того, чтобы не быть недовольным другими…

Если бы я продолжал думать о том, что нас четверых связало, то, вспомнив об этом случае, легко смог бы понять – что именно? Каждому из нас было, что сказать остальным…

…Ни под разумного, ни под самокритичного, в этот момент я не подходил ни по каким, даже самым раздутым меркам.

И потому, мне простительно, что я задал глупый, но едва не оказавшийся вещим, вопрос:

– Василий, как ты думаешь, что о нас скажут женщины, когда мы умрем?

Разве я мог предположить – что я кличу?

Вася оглянулся, посмотрел мне прямо в глаза.

Это был прежний Василий.

Пусть на одно это мгновение, но в это мгновение я понял, вернее, почувствовал, что, спасая его, мы поступаем небезнадежно.

А он сказал, и не тихо, и не громко.

Как говорил всегда:

– Все будет зависеть от их настроения.

Но соврут они, как всегда, когда говорят о нас…

И, чуть помолчав, добавил: – Ведь, именно за это мы их любим…

А потом из дверей вышел Керчин.

Медленно, как мне показалось, нехотя, подошел к нам.

Постоял.

Помолчал.

Молчал и Василий, и тогда я спросил:

– Пора? – и Гриша кивнул.

В какой-то момент я подумал: «Да, что за трагедия, в конце концов. Не в тюрьму же мы его привезли.

Проболтается месячишко, а потом выйдет, Бог даст, свеженький, как огурец с грядки.»

Наверное, то же самое подумал и Григорий.

И не могли мы знать того, в начало какой трагедии, трагедии, обессилящей все наши мысли и поступки, мы вступаем.

В кабинете врача, мы, я Гриша и Петр, оставались минуты две-три, не больше, а потом, доктор Зарычев предложил нам выйти.

А он остался с Василием наедине.

Для того чтобы поставить диагноз.

Когда мы выходили во двор, произошел довольно комичный случай. Двое, в сероватых байковых робах, даже не второго, а какого-нибудь тридцать первого срока, срока, делающего невозможным определение первозданного цвета ткани более точно, чем сероватый, ринулись открывать нам дверь, при этом, вступив в дискуссию, которую в ином месте, вполне можно было бы назвать дракой.

Мы так и стояли в предбаннике, а между нами и дверью, два человека безуспешно старались доказать все право на оказание нам услуги.

Это могло затянуться на неопределенный срок, но тут появилась уже знакомая женщина в белом халате:

– Не бойтесь, проходите. Эти из первого отделения – они не буйные.

– А что они делают? – поинтересовался Григорий.

– Надеются на то, что тот, кто откроет вам дверь – получит сигарету.

– Здесь, как и везде, – проговорил Петр, – Существует конкуренция.

– А им можно курить? – спросил Григорий.

– Можно, – ответила женщина. И добавила, не вполне понятно для нас, что, имея ввиду – дав своеобразную характеристику состояния человека:

– Этим – все можно…

Григорий отодвинул рукой обоих спорщиков, пропуская нас к двери, потом достал из кармана пачку сигарет и, уже собравшись отдать эту пачку тем, кому «все можно», остановился, поняв, что поступает не правильно.

А потом продемонстрировал, что ему самому пока «можно не все».