Опасное лето - Туве Марика Янссон

– Может, она сердится на меня? – прошептала Миса.

– А что ты сделала? – спросила Дочь Мюмлы.

– Ничего, – пробормотала Миса, опустив глаза в тарелку. – Просто так мне кажется. Мне всегда кажется, что кто-то на меня сердится. Будь я самой прекрасной мисой на свете, тогда все было бы иначе…

– Ну, раз ты не самая прекрасная миса на свете, не о чем и говорить, – сказала Дочь Мюмлы, продолжая есть кашу.

– Эмма, а ваша семья спаслась? – сочувственно спросила Муми-мама.

Эмма не ответила, она смотрела на сыр… Потом схватила ломтик сыра и сунула его в карман. Ее взгляд блуждал по столу и остановился на блинчике.

– Это наш блинчик! – закричала малышка Мю. Она прыгнула на стол и уселась на блинчик.

– Это некрасиво, – упрекнула ее Дочь Мюмлы, столкнув сестру с блинчика, почистила его и спрятала под скатерть.

– Дорогой Хомса, – торопливо сказала Муми-мама. – Сбегай и посмотри, не найдется ли в кладовке чего-нибудь вкусненького для Эммы.

Хомса умчался в кладовку.

– Кладовка! – возмутилась Эмма. – Кладовка! Вы называете суфлерскую будку кладовкой! Вы называете сцену гостиной, кулисы – картинами, занавес – занавеской, а реквизит – дядей! – Она раскраснелась, и мордочка ее сморщилась. – Я рада! – кричала она. – Я очень рада, что маэстро Филифьонк – вечная ему память! – вас не видит! Вы ничего не знаете о театре, даже меньше чем ничего, у вас нет ни малейшего представления о театре!

– Там осталась лишь старая-престарая салака, – сказал Хомса. – Если это, конечно, не селедка.

Эмма так и выхватила у него рыбку из лапы и с высоко поднятой головой прошаркала в свой угол. Она долго гремела там и, вытащив наконец большую метлу, принялась усердно мести.

– Что такое театр? – обеспокоенно прошептала Муми-мама.

– Не знаю, – ответил папа. – Похоже, что нам следует этим поинтересоваться.

* * *

Вечером острый запах цветущей рябины заполнил зал. Птички порхали под самым потолком, охотясь за пауками, а малышка Мю повстречала на ковре в зале большого страшного муравья. Только теперь все заметили, что театр плыл уже в лесу.

Все пришли в сильное волнение. Забыв свой страх перед Эммой, они сгрудились у самой воды, разговаривая и размахивая лапами. Они привязали дом к большой рябине. Муми-папа прикрепил канат к своей палке, а палку воткнул прямо в крышу чулана.

– Не смейте разрушать суфлерскую будку! – закричала Эмма. – Это, по-вашему, театр или пароходная пристань?

– Вероятно, это и в самом деле театр, раз вы, Эмма, так утверждаете, – смиренно сказал папа. – Но никто из нас не знает, что это такое.

Эмма молча уставилась на него. Покачав головой, она пожала плечами, презрительно фыркнула и снова принялась мести пол.

Муми-тролль стоял, разглядывая высоченное дерево. Рои пчел и ос кружились вокруг белых цветов, а ствол красиво изогнулся, образовав вместе с веткой колыбельку, вполне пригодную для какого-нибудь малютки.

– Я буду спать ночью на этом дереве, – внезапно объявил Муми-тролль.

– Я тоже, – тотчас сказала фрёкен Снорк.

– И я! – закричала малышка Мю.

– Мы будем спать дома, – решительно сказала Дочь Мюмлы. – На дереве могут водиться муравьи, и, если они тебя покусают, ты распухнешь и станешь толще и круглее любого апельсина.

– Но я хочу стать больше, хочу-стать-больше, хочу-стать-больше! – кричала малышка Мю.

– А теперь будь умницей! – наставляла ее сестра. – Иначе придет Морра и заберет тебя.

Муми-тролль по-прежнему стоял, разглядывая зеленую крону дерева. Здесь все напоминало Муми-дален. Муми-тролль потихоньку насвистывал, думая о веревочной лестнице.

Тотчас прибежала Эмма.

– Перестань свистеть! – закричала она.

– Почему? – спросил Муми-тролль.

– Свистеть в театре – плохая примета, – тихо прошептала Эмма. – Даже этого вы не знаете.

Что-то бормоча и постукивая метлой, она заковыляла в темноту. Они в растерянности смотрели ей вслед, и на какое-то мгновение семейству муми-троллей стало не по себе. А потом они обо всем забыли.

Вечером мама постелила Муми-троллю и фрёкен Снорк на дереве. Потом приготовила для них корзину с завтраком.

Миса тоже взглянула на дерево.

– Хоть бы разок поспать на дереве, – сказала она.

– За чем же дело стало? – спросила Муми-мама.

– Меня никто туда не приглашал, – уныло ответила Миса.

– Возьми перину, милочка, и полезай, – посоветовала мама.

– Нет, теперь мне больше не хочется, – сказала Миса и удалилась. Она уселась в углу и заплакала.

«Почему все так получается? – думала она. – Почему все так печально и сложно в моей жизни?»

А Муми-мама так и не смогла уснуть всю ночь.

Она лежала, прислушиваясь к всплескам воды под полом, и испытывала смутное беспокойство. Она слышала, как Эмма шаркала взад-вперед по сцене, что-то бормоча себе под нос. В лесу выл какой-то незнакомый зверь.

– Муми-папа! – прошептала она.

– Мм… – просопел из-под перины папа.

– Я что-то волнуюсь.

– Все будет хорошо, вот увидишь, – пробормотал папа и снова заснул.

Мама лежала, вглядываясь в лес. Но постепенно и она заснула, и в зале воцарилась ночь.

Наверное, прошел целый час.

Серая тень скользнула по полу и замерла возле кладовки. Это была Эмма. Собрав все свои старческие силы, удесятеренные гневом, она вытащила палку из дырки в крыше чулана и бросила ее далеко в воду.

– Я им покажу, как разрушать суфлерскую будку! – бормотала Эмма себе под нос.

Мимоходом она схватила со стола банку с сахаром и, высыпав содержимое в карман, отправилась спать в свой угол.

Освобожденный от швартов дом тотчас поплыл по течению. Переливающаяся гирлянда из синих и красных лампочек еще некоторое время мелькала среди деревьев. Но и она вскоре исчезла, и лишь луна молочным светом заливала лес.

Пятая глава
О том, что бывает, когда свистят в театре