Милая неженка - Галина Куликова

«Тетя Тильда была «заговорщицей», – улыбнулась Ника, разглядывая фотографию, на которой они с соседкой держались за руки и чему-то весело смеялись. Перед бабушкой она разыгрывала строгую даму с поджатыми губами, но как только за Вероникой Александровной захлопывалась дверь, Матильда Францевна сразу же превращалась в лихую и веселую мадам. Больше всего Нике нравились их совместные с тетей Тильдой «концерты», когда они вдвоем пели и плясали перед высоченным зеркалом: у соседки на шее красовалось боа из пестрых перьев, а у Ники – пушистый мохеровый шарф. А однажды тетя Тильда притащила откуда-то маленький трехколесный велосипед и разрешила Нике гонять на нем по длиннющему полутемному коридору сколько душе угодно. В другой раз соседка взяла Нику с собой в кондитерскую и купила ей большого марципанового зайца. Заяц был очень красивый, с добрыми зелеными глазами, и есть его Нике было жалко. Тогда на следующий день тетя Тильда купила в том же магазине марципановую свинью – неказистую, с нахальным кривым пятачком. Со свиньей разделались довольно быстро, и с тех пор Ника полюбила вкус марципана.

В тот год, когда Ника пошла в первый класс, внезапно обнаружилось, что у Матильды Францевна есть сын, который живет где-то на Дальнем Востоке. Он недавно обзавелся потомством и решил забрать мать к себе, чтобы она могла растить внучку. Расставание с соседкой было самым трудным испытанием в жизни девочки. На прощанье тетя Тильда подарила своей маленькой компаньонке красивую пластиковую коробку от французских духов, в которой, как в клетке, жил пестрый игрушечный попугайчик. Попугайчик пропах духами, и этот запах навсегда запечатлелся в памяти Ники как напоминание о ее прекрасной «подпольной» жизни.

Зато запах лилий девочка ненавидела. Эти цветы бабушка покупала всякий раз, когда они отправлялись на могилу к дедушке, и с тех пор они всегда ассоциировались у Ники со смертью.

Ника еще немного полистала альбом, размышляя о том, как бы сложилась ее жизнь, останься они с бабушкой жить в Риге. Об этом она думала уже не раз, но до сих пор так и не пришла к какому-нибудь определенному выводу.

Когда наступили девяностые годы и Прибалтику залихорадило, Никин отец быстро сориентировался в обстановке: он сразу понял, что времена грядут суровые и надо бы на всякий случай подстраховаться. Латышский язык он так никогда и не выучил и учить не собирался, а без этого надеяться на новое гражданство не приходилось. Так что, недолго думая, он забросил на плечо рюкзак с нехитрыми пожитками и отправился в Россию искать прибежище на будущее.

Все то время, пока отец занимался урегулированием своих жизненных проблем, Ника продолжала жить в Риге вместе с бабушкой. Однако в тот год, когда девочка перешла в седьмой класс, их неожиданно попросили освободить квартиру – в дом, в котором находилась их коммуналка, вознамерились вернуться прежние хозяева, те, которые «до 40-го года». Вероника Александровна, обладавшая твердым и решительным характером, сразу же принялась бороться за справедливость, но неожиданно столкнулась с крайне неприятным фактом: оказалось, что все бюрократы Латвии в одночасье забыли русский язык. Сама Вероника Александровна всю жизнь проработала в русской школе и латышский знала лишь на «магазинно-рыночном» уровне. Ника же, которая к тому времени еще даже не успела получить паспорт, в расчет никем не принималась. В итоге, пометавшись в поисках правды и наткнувшись на непробиваемую стену казенного равнодушия, бабушка Ники приняла гордое решение «не метать бисер перед свиньями». Получив до смешного мизерную компенсацию за квартиру, в которой она прожила без малого пятьдесят лет, Вероника Александровна, прихватив внучку, отправилась в Москву. Конечно, начинать жизнь в российской столице, опираясь на одну только национальную гордость, было бы сложно, если бы не приличная сумма, которую им повезло выручить за дачу на Рижском взморье. На эти деньги они смогли купить крохотную двухкомнатную квартирку в Тушино, которая стала их новым домом. Вскоре после переезда Вероника Александровна начала работать в школе, но поскольку учительские зарплаты, как известно, невелики, жили они с внучкой крайне скромно. Рассчитывать на помощь Никиного отца, который к тому времени осел в Подмосковье, но все еще продолжал болтаться между временными работами, им не приходилось.

Никины воспоминания прервал длинный телефонный звонок. Вздрогнув от неожиданности, она бросила взгляд на часы – почти одиннадцать. За исключением Женьки, так поздно ей мог позвонить только один человек. Тяжело вздохнув, она сняла трубку.

– Вероника Александровна, привет! – услышала она нарочито бодрый голос отца. Он всегда, даже в детстве, называл ее по имени-отчеству. Ника считала, что ему доставляло удовольствие слышать в этом сочетании свое собственное имя – вероятно, таким образом он самоутверждался.

Разговоры с отцом никогда не доставляли Нике удовольствия, хорошо хоть, что звонил он довольно редко. Правда, в этот раз он беспокоил ее исключительно по делу – желал выяснить, что бы Ника хотела получить от него к своему дню рождения.

– Тридцать лет – дата солидная, – важно заявил он, как будто юбилей дочери являлся его личной заслугой. – Проси что-нибудь серьезное.

Ника вежливо поблагодарила отца за заботу и сказала, что полагается на его вкус и будет рада любому подарку. По опыту она хорошо знала, что его «вкус» определялся исключительно финансовой ситуацией, которая менялась в зависимости от того, пьет он в данный момент или же «в завязке».

Разговор с отцом нарушил течение Никиных мыслей. Вспоминать о детстве больше не хотелось, и она с сожалением закрыла альбом.