Первый, случайный, единственный - Анна Берсенева

– Вот ты сама говоришь – царь, – сказал Платон, снова садясь на диван и одним движением вливая в себя все шипучее содержимое бокала. Несмотря на то что авантюра удалась так прекрасно, Полину чуть не стошнило оттого, что, выйдя из туалета, он даже не застегнул ширинку. – А думаешь, легко мне это далось?

«Ну, ясное дело, все равно обратно расстегивать», – подумала она и поежилась.

– Думаю, нелегко, – кивнула она. – Или все-таки легко? Рассказал бы!

Все решения приходили ей в голову с какой-то мгновенной точностью, поэтому она и говорила первое, что приходило в голову. Сейчас, например, она догадалась: единственная тема, которая хотя бы ненадолго отвлечет Платона от сексуальных устремлений, это тема его могущества и успеха.

Как она и предполагала, заставить его говорить об этом оказалось так же несложно, как стиральную машину – стирать.

– Куда там – легко! – усмехнулся Платон. Полина с замирающим от радости сердцем услышала, что язык у него уже заплетается. – Я тут, конечно, и раньше был не из последних, однако и мафия у нас крепкая. Знаешь, как с мафией надо себя вести? – спросил он.

Полине было совершенно неинтересно, как надо вести себя с мафией, но она изобразила на лице всепоглощающее внимание.

– Ты чего там сидишь? Иди сюда! – вдруг вспомнил Платон. – Сюда, сюда. – Он похлопал себя по ноге, как будто подзывая собаку.

Пришлось усесться к нему на колени, хотя оттого, что он тут же схватился свободной от бокала рукой за ее грудь, заставило Полину побледнеть от злости и отвращения.

– Надо, чтобы твои интересы всегда были на один уровень выше, чем непосредственные интересы мафии, – тиская ее грудь, с пьяной назидательностью объяснял Платон. – Тогда ты всегда будешь на полкорпуса впереди.

– Как-как? – вздрагивая и еле удерживаясь от того, чтобы не стукнуть его по морде или хотя бы по руке, переспросила Полина. – Это что еще за закон экономики?

– Это жизни закон, а не экономики, – хохотнул Платон. – Ладно, чего это я… разговорился. Раздевайся, не в школу пришла.

«Ну, и что теперь делать? – подумала Полина. – Может, сказать, что у меня критические дни? Да нет, такой или не поверит, или ему наплевать».

Говорил он еще довольно внятно, но глаза уже были мутные. Глаза то и дело закрывались, и рука соскальзывала с Полининой груди.

«Нет, надо хоть сдохнуть, а еще немножко время потянуть, – решила она. – Авось все-таки…»

– Сам одетый сидит, а я раздевайся, – усмехнулась она. – Пока ты разденешься, я тут в ледышку превращусь.

– Сама б меня и раздела… – пробормотал он; теперь невнятным стал и голос.

– Давай я тебе лучше еще водки принесу, – предложила Полина. – Смотри, всю уже выпил.

– Ну, неси, – кивнул Платон; от кивка его голова упала на грудь. – Ты не переживай, у меня от водки еще лучше стоит…

– Орел, как есть орел! – сквозь зубы процедила Полина и, торопливо соскользнув с его коленей, убежала на кухню.

Там она долго хлопала дверцей холодильника, шуршала бумагой и звякала бутылками, ожидая, что из комнаты вот-вот донесется нетерпеливый окрик. Но там было тихо, и минут через пять Полина наконец решилась взглянуть на гостеприимного хозяина.

Хотя она и ожидала именно такого эффекта, но все-таки при виде лежащего на диване Платона ее сковало какое-то необъяснимое оцепенение. Полина стояла под аркой между кухней и гостиной и чувствовала, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой.

«Ну-ка, очнись!» – сердито скомандовала она себе, но команда не произвела никакого воздействия.

Вернее, произвела, но это воздействие было не мобилизующим, а, наоборот, – расслабляющим. Полина почувствовала, что ее начинает бить озноб и что колени у нее подкашиваются.

Напрасно она уговаривала себя, что сейчас совсем не время для истерики, что надо бежать отсюда как можно скорее… Губы у нее дрожали, зубы стучали, горло сжималось, и вдобавок ко всему из горла вырывались какие-то дурацкие всхлипы, напоминающие кошачий кашель.

Полина не могла понять, долго ли это длилось. Она пришла в себя только оттого, что Платон вдруг зашевелился и стукнул ногой о диванный подлокотник – как ей показалось, стукнул с яростью.

«Дорыдалась! – ахнула она. – Сейчас проснется!»

Но он не проснулся, а только перевернулся на спину и сразу захрапел так, что Полина могла бы теперь не то что всхлипывать, но даже петь: все равно это не оказалось бы громче, чем его богатырский храп.

Она схватила свой рюкзак и бросилась к двери. Но тут же остановилась.

«И куда я пойду?» – подумала она.

Теперь, когда казавшаяся единственной цель была достигнута и Платон спал, Полина наконец поняла, что деваться ей, в общем-то, некуда.

За окнами не было видно ни зги, и, кажется, поднялась метель. В дубленке она замерзнет в течение первых десяти минут. Если наденет огромные унты и волчью шубу, то не сделает больше десяти шагов. Как добраться до города, она понятия не имеет. Обратного билета у нее нет, денег на него – тоже.

В общем, она сама сделала все для того, чтобы сейчас оказаться в безвыходном положении, и так ей и надо.

Подумав все это, Полина повыше подняла воротник дубленки, пониже натянула валяную шапочку и открыла входную дверь.