Проживи мою жизнь - Терри Блик

Горчащее небо. Опухшее нёбо. Светлеющий ветер. Заброшенный омут. Безумство погони. Ошибка в расчётах. В мерцающих клёнах ревут самолёты… Сквозь белые дни. Сквозь сны и провалы. Солёная пыль. Горящие скалы…

* * *

Явственно проступили больничные стены, приглушённый свет ламп уже не резал глаз. Кто-то в кресле, накрытый пледом, рядом. Очень хотелось пить. За озером окна виднелись шапки деревьев, а за ними – какие-то башенки и шпили. Верлен поняла, что осталась жива. Скосила глаза: в кресле дремала мать. Софи выглядела ужасно: фарфоровость щёк подчёркивалась синими тенями под глазами, тонкие руки, стиснутые даже во сне, кажется, стали ещё меньше, и клетчатый плед, покрывавший её до пояса, только подчёркивал тревожную хрупкость.

Майя попробовала пошевелить головой: удалось. Повернула её на бок, просипела:

– Мама!

Софи вздрогнула, открыла глаза, точно такие же, как у старшей дочери, потянулась, накрыла руку:

– Привет! С возвращением!

Поняв, что говорить очень трудно, вгляделась в омутное беспокойство материнских глаз, вопросительно подняла бровь: «Что со мной?».

Софи несколько раз поцеловала бледные пальцы, неподвижно лежащие на краю больничного одеяла, и стала тихо рассказывать:

– Май, мы с папой привезли тебя в Париж. У тебя были осложнения, но теперь уже всё позади. Пить хочешь?

Девушка согласно прикрыла глаза, потом снова открыла. С трудом втянув воду из соломинки, снова уставилась на мать.

– Ты скоро поправишься, мы заберём тебя домой.

Софи нежно улыбнулась:

– Поль был так сердит на всех на вас, я думала, он поубивает ребят и тебя в том числе! Ты не представляешь, как он бушевал! Я никогда его таким не видела. Думаю, тебе придётся выдержать немало неприятных минут, но ты справишься.

Майя выдавила:

– Что… с этим?

Софи посерьёзнела:

– Ты сломала ему гортань и четвёртый позвонок. Он жив, но в коме. Даже если выживет, то останется парализованным.

Снова еле выдавила:

– Давно… я?

Мать отвернулась к окну:

– Уже две недели. Три дня в Петербурге и десять – здесь.

Потом снова посмотрела на дочь:

– Не разговаривай. Папа придёт, может, он сам тебе что-нибудь расскажет. Какое-то время тебе придётся побыть здесь. Но и я, и папа, и Юл – он сейчас тоже здесь, мы будем рядом, – вымученно улыбнулась: – Август в Петербурге, он теперь там на царстве, пока тебя нет.

Майя не послушалась и снова задала вопрос:

– Анри… где?

Софи прикоснулась прохладными пальцами к пылающему лбу девушки, и от этой мимолётной ласки в пальцах отозвался пережитый ужас. Постаралась ответить мягко:

– Папа его уволил.

Майя дёрнулась, и мать едва успела её удержать, легонько надавливая на здоровое плечо:

– Лежи спокойно. Ты поправишься и сама во всём разберёшься. Ты хочешь видеть Анри?

Дочь снова прикрыла глаза, из-под век побежала горячая прозрачная струйка. Софи опустилась на колени рядом с кроватью:

– Не плачь, маленькая, ты же никогда не плачешь, девочка моя, я позову его, он придёт, я поговорю с врачами, хоть папа и не разрешал ему, но я обязательно договорюсь, шшшшш, девочка моя, не плачь, всё хорошо будет…

Через несколько минут Софи поняла, что дочь снова провалилась в забытьё, торопливо поднялась и вышла в просторный больничный коридор.

* * *

На следующий день, когда Верлен очнулась, в палате было светло. Дышалось тоже уже легче. Дверь, четыре стены, прозрачные трубки, попискивающие мониторы, а за окном – сапфировая пыль летнего неба, в ломком воздухе растворялись тонкие трели проснувшихся птиц, отзывчивых к прикосновениям света и ветра. Тонкая пудра облаков постепенно рассеивалась, уступая место надвигающейся индиговой глубине. Захотелось вдохнуть в уставшие лёгкие разом всё: и игольчатый лес, и мокрые луговые травы, и эту глубину, – но острая боль пронзила грудь, и липким комком в горле встал кашель. Повернув голову вбок, уставилась на стоявший на столике стакан с водой. Дверь открылась, вошёл молодой мужчина в зелёной медицинской робе, подсел, изучающе глянул, подал стакан. Дождавшись, пока Майя сделает несколько глотков, умело и быстро ощупал, осмотрел, удовлетворённо кивнул:

– Ещё четыре – пять дней полежите, потом поедете домой. Но восстанавливаться придётся долго, месяца два. У Вас всё будет чудесно, организм сильный, самое страшное уже позади.

Встал и вышел, но тут же дверь снова распахнулась, и на пороге возник отец. Замер на мгновение нахохлившимся ястребом и решительно вошёл. Прикрыл створки, подтянул стул поближе к кровати, вперился прозрачными серыми глазами в осунувшееся лицо старшей дочери.

Верлен легко прочитала в его глазах гнев, боль, тревогу и подумала: или père разучился держать маску, или ей теперь доступны тайные знаки человеческих чувств. Прикрыла глаза, отгоняя воспоминания о том ключе, который вскрыл её, прислушалась: отец встал, сделал несколько шагов и, видимо, остановился у окна, потому что на лицо теперь падала тень. Внезапно тишину нарушил глубокий голос:

– Я просил тебя подождать… Быть терпеливой. Твой бунт против наших правил чуть не стоил тебе жизни.

Майя прошептала, не открывая глаз:

– Ты не узнал бы того, что узнали мы.

Поль Верлен, преуспевающий банкир, великолепный игрок в финансовый «покер» на биржах, знаток рынков, стальные нервы, мыслящий, как охотящаяся гремучая змея, едва справлялся с желанием обнять дочь и расплакаться от пережитого ужаса, но продолжал держаться единственно известной ему линии поведения. Иначе он не умел, поэтому продолжал говорить, стараясь быть спокойным:

– Ты могла бы довериться мне. Я нанял бы людей, мы бы разобрались. Твоя догадка оказалась верной, но средство, которое вы использовали, никуда не годилось. Он мог тебя убить. Ему это почти удалось. И это – следствие ваших ошибок, вашего… гусарства, ухарства, этого неизменного русского «авось!». Шамблен рассказал мне, что вы сделали.

Майя проскрипела:

– Зачем… ты его… уволил?

Отец незаметно пожал плечами и неожиданно горько выговорил:

– Он нарушил условия договора со мной. Я требовал его ежедневного доклада с тех пор, когда ты только занялась расследованием. Он докладывал, но далеко не всё. И допустил, чтобы этот ублюдок напал на тебя. Я не прощаю таких нарушений. Я назначил на его место…

Майя прервала его:

– Нет.

– Что – нет?

– Ты вернёшь его.

– Никогда.

Девушка всё ещё не открывала глаз:

– Вернёшь. Расскажи мне… что ещё вы узнали.