Чудовище - Дженни Даунхэм

Я стала скрипом отодвинутого со скрежетом стула. Я превратилась в звон разбившейся посуды, которую смахнула со стола на пол. Бах! – разлетелся на осколки кувшин с водой. Трах-тарарах! – отправились за ним стаканы.

Я стала топотом собственных бегущих ног. Грохотом перевернутого шведского стола. Бум! Я превратилась в дребезг фарфоровых тарелок, бренчанье падавших на пол ножей и вилок.

Услышьте меня.

Гости вздрогнули. Вскочили, отодвигая стулья, шарахнулись от меня.

Я обезумела. Я извергала ярость, точно магму.

Ба-бах! – перевернулся еще один столик с напитками, усеяв пол мокрыми осколками.

– Господи, да что на нее нашло? – крикнул кто-то.

Я была воплощенное возмущение. И гнев.

– Остановите ее.

Не подпускай их к себе. Не останавливайся. Ты буря.

Я налетала на столы, натыкалась на стулья, швыряла на пол тарелки с недоеденным угощением, бросала ножи, острые вилочки, чтобы никто не смог ко мне приблизиться.

Вспыхнул свет. Музыка смолкла.

– Хватайте ее.

Я ринулась к торту, красовавшемуся на специальном блюде. Подняла, перехватила поудобнее и, тяжело дыша, повернулась к залу лицом.

Гости глазели на меня с открытыми ртами, точно рыбы. Женщины на танцполе перепугались. Лицо Бена исказила изумленная гримаса. Мама стояла рядом с Мерьем, закрыв рот ладонью, и в глазах ее блестели слезы.

Повисло напряженное молчание.

Осколки разбитого стекла льдинками сверкали на полу.

В наступившей тишине меня охватило странное чувство. Пристальные взгляды причиняли боль. Торт оттягивал руки.

Нервное возбуждение понемногу отпускало меня. Мне останется лишь ужас и беспорядок, я стояла с блюдом в руках – сахарная глазурь казалась гладкой, точно могильная плита, – и прекрасно понимала, что устроит мне Джон, если я запущу в гостей тортом. Но он все равно мне устроит.

Вжик! Я швырнула торт что было сил. Перевернувшись в полете, он рухнул на краю танцпола кучей из крема и коржей. Блюдо не разбилось, а мягко скользнуло на ковер: защитили слои глазури.

Тишина стояла гробовая. Все взгляды были обращены на меня. Как тогда, на прослушивании для «Бури». Мне вспомнились слова Калибана: «Будь я проклят!»

Джон направился ко мне по осколкам посуды и брызгам крема. Вытянул руку ладонью кверху, словно подступая к опасному зверю.

– Не трогай меня, – прошипела я.

Он замер. Казалось, Джон не верит собственным глазам.

– Александра, пожалуйста…

– Не подходи.

Однако он приблизился, по-прежнему не опуская руку.

– Я хочу тебе помочь.

Я помотала головой: не вынесу, если он ко мне приблизится. У меня не было слов, только горячая сумятица в чувствах. Я дрожала, вытирала слезы рукавом и сама себе казалась жалкой.

– Если не хочешь, я не стану к тебе подходить, – произнес Джон. – Я же вижу, ты перенервничала.

Гости переглядывались. Наверное, думали, что я сошла с ума, что у меня крыша поехала. Бедный Джон, посадили ему на шею эту чокнутую.

Джон повернулся к гостям и вскинул руки, точно дирижер.

– Дамы и господа, прошу прощения за столь возмутительное беспокойство. – Он печально улыбнулся собравшимся, обвел взглядом разгромленный зал и осколки на полу. – Моя падчерица Александра страдает от психического расстройства. Она наблюдается у врача, и нас уверяли, что она сумеет справиться с нагрузкой. – Голос его звучал тихо и ласково. – К сожалению, оказалось, что это ей не по силам, и мне остается лишь извиниться перед вами за то, что мы не сумели справиться с ситуацией и должным образом позаботиться о девочке.

И они ему поверили. Я это почувствовала. Я ловила на себе косые взгляды. Джон говорил так искренне, так правдиво, так сожалел о случившемся.

– «Я в рабстве у тирана», – пробормотала я себе под нос, так что никто не расслышал. Слова Калибана – лишь шепот из пьесы, написанной сотни лет назад.

– Мы пробуем разные методы лечения, – распинался Джон. – И обязательно обеспечим Александре всю необходимую помощь, чтобы девочка могла раскрыть свои способности. – Он потер ладонью лицо, словно смертельно устал. – Пока же я могу лишь попросить вас найти в себе силы простить ее за случившееся.