Круговая подтяжка [= Экзотические птицы ] - Ирина Степановская

Заметив лаборантку, он нахмурился и быстро спросил:

– Чего тебе?

– Мне показалось, вы что-то сказали… – схитрила она, чтобы ей не попало от начальника за то, что она прервала его размышления. Лаборантка была пожилая, много лет проработавшая с Михаилом Борисовичем, очень ответственная. Ей хотелось узнать, понравились ли ему препараты, которые она приготовила. Он догадался и буркнул:

– Все хорошо, иди!

Он повернулся к клавиатуре компьютера и двумя указательными пальцами застучал с поразительной быстротой. В нескольких ровненьких, лаконичных строчках он уместил описание препаратов, а потом с новой строки крупными буквами вывел слово «Заключение» и в последний раз, как перед прыжком в воду, задумался, прежде чем напечатать суть – окончательное название опухоли.

– Та-та-та! Та-та-та! – уже не пропел, а задумчиво проговорил Ризкин, последний раз заглянув на всякий случай в атлас. Он напечатал два слова, еще раз задумался и, как бы подводя окончательную черту, поставил внизу свою размашистую, витиеватую подпись.

Во рту как-то странно подсасывало, будто хотелось чего-нибудь съесть.

– Так это старое ощущение. Мне хочется сыру и кофе! – Тина открыла глаза и поняла, что проснулась. Ей показалось, что она совершенно здорова, и она собралась спустить с кровати ноги и встать.

– Куда? Ну-ка, лежать! – над ней склонились мама, Мышка, Аркадий.

– Поздравляю! Все плохое закончилось! – сказала ей Мышка, наклонилась и поцеловала в щеку. У мамы сморщилось, сжалось в кулачок лицо. Аркадий и тот не смог сдержать волнение, смущенно стал чесать красный шелушащийся кончик носа. Тина вдруг вспомнила про свою болезнь и операцию. Разве это все было с ней? Она вдруг почувствовала такой прилив сил, что подумала: вот сейчас напряжется, поднимется и легко соскочит с кровати, как раньше. Она вдохнула посильнее, чтобы выполнить задуманное, и тут ее пронзила жестокая боль в спине, и в ответ на эту боль заныло, задрожало все ее исколотое, измученное тело. Тина не выдержала и застонала. Оказалось, что это странное, прекрасное ощущение бодрости и здоровья было лишь фикцией, миражом, а на самом деле она даже не в силах повернуться на своей функциональной кровати.

– Лежи, лежи! – уловив перемену в ней, сказала мать.

Теперь уже медленно, будто проверяя, Тина подняла руку к груди, нащупала место, где раньше стоял катетер. Его там не было.

– Убрали? – спросила она, найдя глазами Барашкова.

– Не вечно же ему там стоять. Но ты поосторожнее, повязку-то не сдери! – Аркадий приподнял лейкопластырь и посмотрел на два аккуратных шва, наложенных на кожу.

Вокруг них уже разливался противный сине-желтый синяк. – Если будет чесаться, скажи сестре, она обработает.

Тина с трудом, но все-таки приподняла голову.

– Когда же закончилась операция? Два часа назад?

Все молчали.

– Шесть часов назад? – Она взглянула в окно – ярко светило солнце. – Сутки? Сколько же часов я спала? – Язык ворочался плохо, но говорить она все-таки могла, и это ее обрадовало.

– Трое суток. – Мать украдкой вытерла слезинку.

– Ни фи-га се-бе! А с ба-а-шкой-то у меня после такого сна все в поря-я-дке?

– Не знаю. Посмотрим, как себя будешь вести, – улыбнулся Барашков, и все опять замолчали.

«Опухоль!» – вспомнила Тина. Вот в чем теперь самый важный вопрос ее жизни.

– Вы опухоль видели?

Ну не должны же они мне соврать. И вид у них достаточно спокойный, глаза не прячут.

– Опухоль, к счастью, была только в одном надпочечнике. Окончательный ответ из патанатомии еще не пришел. – Аркадий присел на краешек ее постели. – Но ты, Тина, молодец! Хорошо справилась с операцией. Сейчас должна пойти на поправку.

– Я, что ли, справилась! – Тина смутилась от его похвалы. – Это вы все справились, ваша заслуга.

– Михаил Борисович сказал, что сам к тебе зайдет. Сказал, что соскучился.

– Он соскучился? Но я в таком виде! – Тина не поняла, почему и мама, и Барашков, и Мышка, все покатились со смеху.

– Чего вы смеетесь? У меня даже прически нет!

– Михаил Борисович переживет, что ты без прически. – Барашков по простоте душевной хотел добавить что-то еще, но Маша вовремя наступила ему на ногу. И все вдруг заметили, что Тина вдруг на глазах стала превращаться в себя прежнюю. И хотя ее лицо и тело были еще по-прежнему изменены болезнью, всем пришло в голову, что с тех пор, как она раскрыла глаза после операции, в ней произошла прекрасная и внезапная перемена.

– А-а-а… поесть мне что-нибудь можно? – застенчиво спросила она. – А то такое чувство, что я не ела несколько лет.

– Пять ложек бульона и кусочек белого хлеба размером со спичечный коробок! – сказал Барашков точно так же, как говорил всем больным. Все опять засмеялись, мать побежала хлопотать в кухонном отсеке, разогревать бульон, а Барашков и Мышка отправились по своим делам, которых в отделении накопилось немало.

– Аркадий! – позвала Тина, когда Барашков был уже у двери. Он обернулся. – Подойди ко мне.

Он подошел и наклонился к ней.

– Ты думаешь, – она прошептала так тихо, что он еле расслышал, – у меня все-таки есть шанс?

– Шанс есть всегда. – Он поцеловал ее в щеку, Маша в дверях стала спрашивать у него что-то уже не относящееся к ней, Тине.

«Счастливые! – подумала Тина им вслед. – Они работают. Приносят пользу». Внезапно в ее груди разлилось и затопило все ее существо огромное, всеобъемлющее чувство благодарности ко всему миру, всем людям, живущим вокруг, и захотелось сделать для них, для всей планеты что-нибудь очень полезное, нужное и хорошее, чтобы все поняли, что и она, Тина, провела в этой жизни свои дни на Земле не зря.