Юность Екатерины Великой. "В золотой клетке" - Маргарита Свидерская

– Вот и развлечение!.. – отозвался голос Петра Федоровича.

Застучали каблуки в коридоре, громкие голоса веселых гостей Воронцовой стихли в общем гуле. Екатерина улыбнулась – все складывалось, как и было задумано, – она очень хорошо знала супруга и его маленькие страсти, в этот раз расчет делался на любовь Петра Федоровича к пожарам и их тушению. Теперь во дворце и ее покоях никого нет – фрейлины тоже побежали смотреть на пожар, их отпустила Шаргородская. Женщина споро вытянула матрас из гардеробной и расстелила его на полу, покрыла чистой простыней и сбегала за остальными вещами, которые могли понадобиться при родах. Екатерина уже с трудом передвигалась по комнате, обеими руками поддерживая живот.

– Все готово, – сообщила Шаргородская, помогая госпоже опуститься…

Два часа спустя верная служанка передала маленький кряхтящий сверток в руки жены Шкурина, которая тайно пробралась в покои Екатерины и ожидала в гардеробной.

Екатерину уже переодели и уложили на кровать. Она успела бросить взгляд на сына, хватило сил сказать, что желает назвать его Алексеем, после погрузилась в глубокий сон.

Вечером, пропахший дымом, к ней в комнату влетел государь и, разбудив, поведал новость, которая сорвала днем весь императорский двор.

– Мадам, вы не представляете, дом вашего Шкурина сгорел полностью! Пытались тушить, но пламя не дало… Нужно бы помочь, он же ваш верный слуга.

– Вы желаете поучаствовать? – пробуждалась от сна Екатерина медленно, трудно было выражать обеспокоенность за судьбу имущества верного слуги, но, постаравшись, она смогла придать голосу должную тревогу.

Петр Федорович с удивлением посмотрел на супругу, пожал плечами и возразил:

– Почему я должен помогать ему? Он ваш слуга, а не мой… Нет, я сделаю ему подарок, мебель, посуду, прикажу подобрать, но субсидировать строительство нового дома – увольте!

– Хорошо, что вы заговорили на эту тему. Значит, вы дозволяете мне помочь финансами?

Петр Федорович внимательно посмотрел на супругу, чувствуя: она уготовила ему какой-то подвох, но смирился.

– Дозволяю, но все это из вашего личного содержания, не просите большего!.. Я надеюсь, вы поправитесь к торжественному обеду тридцатого числа? Что говорит лекарь по поводу вашего здоровья?

– Мне уже намного лучше, Ваше Величество, – улыбнулась Екатерина, наблюдая, как супруг соскочил с кровати и направился к выходу.

Последующие дни Екатерина оставалась в постели и не принимала гостей, усиленно набираясь сил и обдумывая новый серьезный разговор с супругом, который покусился на святое для империи – преобразование церкви. Об этом ей шепотом поведала Шаргородская, к ней обратился бывший духовник покойной Елизаветы. Екатерина не могла поверить, задавала вопросы и страшилась полученных ответов. По-прежнему не веря, она согласилась тайно принять у себя новгородского архиерея. Оказывается, на днях Петр Федорович призвал его к себе и приказал донести до всех церковнослужителей новое требование: в церкви можно оставить только иконы Спасителя и Богородицы, остальные убрать. Все священнослужители срочным образом должны обрить бороды и отныне носить гражданское платье, как иностранные лютеранские пасторы.

Архиерей, находившийся под впечатлением от приказа государя, говорил тихо, смиренно, но не скрывая изумления.

– Матушка, Екатерина Алексеевна, как же я такое братии скажу? На твою защиту уповаю, только на тебя одна надежда и осталась… Усмири супруга своего, государя нашего, что ж он немцев-то поганых слушает? Мы же веру древнюю исповедуем, как же так? Нам лучше смерть, чем от наших обычаев отказаться… Грех-то какой, матушка…

Екатерина испросила благословения и отправилась на разговор.

Петр Федорович был не один, ей пришлось дожидаться, пока он закончит с делами и примет.

Супруг оказался в хорошем настроении, даже предложил присесть, тут же рассказал Екатерине о многочисленных планах, которые зрели в его голове, проговорив так около часа, государь сообразил, что жена пришла к нему по какому-то вопросу.

– Что привело вас, мадам? Только предупреждаю: у меня не больше часу, потом я еду в Сенат.

– Я пришла поговорить о вашем пожелании священникам ходить в мирском платье.

– Уже доложили?!. Ну ничего не скроешь, что за народ! Скажешь – через сутки уже все государство знает! Искал защиту от меня архиерей ваш?

– Государь, вера православная имеет свои обычаи и обряды, можно ли вмешиваться в них мирской власти, даже если это ваша власть? – Екатерина хотела начать издалека, намеками, но поняла, что тут нужно идти прямой дорогой. – Нельзя же полностью копировать поступки покойного деда вашего. Одно дело – купцам и дворянам бороды брить, другое – на церковные обычаи замахиваться. Священники всегда носили бороды!

– И всего-то, вся жалоба? – рассмеялся Петр Федорович, но оборвал смех, сурово посмотрел на жену, встал, подошел к столу, раскурил трубку и продолжил другим уже тоном: – Я так решил!

– Но церковь…

– Мне повторить? – Петр Федорович начал закипать гневом. – Последнее время вы постоянно чем-то недовольны. Это переходит всякие границы!

Екатерина не испугалась, решив идти до конца.

– Священники не дворяне, вы – не Петр Великий! Обрядность церкви и ее устройство не может подчиняться вашим указам, это не армия!

– Идите прочь…

– Я ваша супруга, Петр, и если вы окружили себя лжецами и подлейшими людишками, то не значит, что я молча постою в стороне и позволю вам совершать глупости!

– Не смейте обсуждать и критиковать мои решения и поступки! – взвился Петр, потеряв терпение. – Я не спрашиваю у вас совета, как мне управлять государством!

– А нужно спрашивать! Нужно советоваться!

– Без надобности! И попрошу вас мне по таким… пустякам более не докучать! Уходите! – Петр подошел к двери кабинета и распахнул ее. – Прекратим наш спор, я не хочу больше ничего слышать.

– Можно писать указы и манифесты, можно объявлять войну кому захочешь, это как игра в солдатики, но не трогайте святое, Ваше Величество…

В сильном раздражении Екатерина вернулась к себе, на немой вопрос Шаргородской пожала плечами и попросила подать шаль.

– Только богу известно, какое решение он примет после нашего разговора. Могу лишь надеяться, что смогла посеять сомнения в правильности его действий. Попытаюсь еще раз поговорить с ним завтра.

– Прошу простить меня, а если государь это делает по наущению, чтобы в дальнейшем с вами развестись? – предположение Шаргородская прошептала, предварительно оглянувшись, хотя в комнате они были одни. – Придворные разное болтают, передали: голштинцы хотят, чтобы он «поскорее разделался с гадюкой».

– Вот как? Ну с них и взять-то нечего – все преданы государю.

– Ваше Императорское Высочество, нельзя вам сидеть и ничего не предпринимать! Так можно погубить себя…