Лгунья - Айелет Гундар-Гушан

Она подошла к солнечному бойлеру и осторожно глянула вниз. Повсюду кипела жизнь: люди смотрели телевизор, ели, принимали душ… Разве кому-нибудь из них придет в голову, что на крыше соседнего дома стоит девушка с зажигалкой в одной руке и тетрадью в другой? На такой высоте никто ее не увидит. Если опасные для нее записи сгорят, матери будет нечего показывать завтра в полиции. Или, как выражаются в сериалах, против нее не будет улик. Она положила тетрадь на пол. Щелкнула зажигалкой. Вспыхнул красноватый язычок пламени, но не успела она поднести его к бумаге, как за ним проступило мамино лицо.

Зажигалка выпала у нее из рук и покатилась по крыше, но поднять ее Нофар не хватило смелости. В другой руке она все еще держала тетрадь. Несмотря на темноту, Нофар почувствовала, что мать глядит на нее, и вся сжалась. Ронит знала, что она написала. Знала, что она сделала. Еще секунда – и она бросится к ней и вырвет у нее из рук то, что должно быть уничтожено любой ценой. Может быть, даже влепит ей пощечину. Весь ее вид говорил о том, что она вполне на такое способна, и Нофар понимала, что этого заслуживает.

Но мать не двинулась с места. Она продолжала стоять и смотреть на Нофар. В каком-то смысле это было даже хуже, чем получить пощечину, – ждать, что она сейчас скажет. В небе мерцали бесчисленные звезды, в домах горели бесчисленные огни, и только крыша была погружена во тьму. У Нофар задрожали колени. Если мать ничего не сделает, она сама подойдет и отдаст ей тетрадь, поняла она, потому что стоять вот так и ощущать на себе обвиняющий взгляд ее глаз было выше ее сил. Она уже почти шагнула к ней, когда ее остановил голос матери, звучавший совершенно по-новому, каким она не слышала его никогда:

– Подними, чего ты ждешь?

Нофар не сразу поняла, о чем она. Слова летали в воздухе, но не складывались в осмысленную фразу. Тогда мать указала рукой на лежавшую у ног Нофар черную блестящую зажигалку. Нофар наклонилась, сжала в руке зажигалку, но не могла заставить себя распрямиться. Отсюда, снизу, поверхность крыши показалась ей огромной, а фигура матери – гигантской.

– Давай!

Нофар трясущейся рукой щелкнула зажигалкой. На этот раз ее пламя было еще красней и жарче; оно осветило крышу, подчеркнув окружающую темень. Нофар подняла глаза. Возможно, виной тому была игра света и тени, но черты матери изменились до неузнаваемости. Как будто это была не она, а чужая женщина. Ронит обвела взглядом измученное лицо своей дочери, тетрадь и крышу пятиэтажного дома:

– А теперь доведи начатое до конца.

Тетрадь в руках девочки вдруг отяжелела. Бумага занялась, и жаром Нофар обожгло пальцы, но она не пошевелилась. Опустившись на колени, она смотрела, как исчезает страница за страницей – не только та, что несла в себе угрозу, но и все остальные, – как ее слова, корчась, гибнут в огне. Лишь когда догорел последний клочок бумаги, Нофар подняла голову. Ей нужно было увидеть глаза матери, чтобы убедиться, что все это ей не снится, что крыша, зажигалка, обожженные пальцы и кучка пепла существуют на самом деле. Она встала и огляделась: на крыше, кроме нее, не было никого.

Нофар не могла бы сказать, как много времени она пробыла на крыше. Телевизионные экраны в доме напротив один за другим погасли, и лишь тогда она вернулась домой. Свет в квартире не горел, как будто все спали, хотя она точно знала, что ни маме, ни Майе сейчас не до сна. Она достала пачку кукурузных хлопьев. С самого утра у нее во рту не было ни крошки, и она вдруг поняла, что умирает с голоду. Она горстями хватала хлопья и глотала их, почти не жуя, вновь и вновь возвращаясь мыслями к тому, что только что произошло, и к женщине на крыше, которая была ее матерью, но одновременно была кем-то другим. Волосы Нофар пропахли дымом. Она пошла в ванную, приняла душ и вымыла голову, а затем старательно вычистила из-под ногтей частички бумаги и копоть. Она дважды намылилась, но запах костра перебивал аромат мыльной пены. Она закрыла кран, вытерлась, кончиками пальцев распушила волосы, побрызгалась дезодорантом, намазалась кремом и капнула на себя духами, а потом бросила полотенце, снова открыла кран, до краев наполнила ванну и просидела в воде не меньше сорока минут. Когда она вылезла из ванны, кожа у нее сморщилась, как у старухи. Запах горелой бумаги никуда не делся.