Барабаны осени. Книга 1. О, дерзкий новый мир! - Диана Гэблдон

Беддос, если он и по сей день был жив (в чем я вообще-то сильно сомневалась) скорее всего потреблял до кварты плохого спиртного в день, а свежих овощей многие месяцы подряд и не нюхал.

Пустулы, с исчезновением которых доктор Роулингс поздравил себя, рассосались скорее всего в результате приема больным «черного отвара», приготовленного врачом, — в состав этого снадобья входили листья репы, которые доктор добавлял вообще-то для придания напитку темного цвета.

С головой уйдя в чтение, я почти не слышала, как по другую сторону каюты Ян, запинаясь, читал что-то о добродетелях из Платона, и как его то и дело перебивал низкий голос Джейми, поощрявший и поправлявший парнишку.

— Virtus praemium est optimus…

— Optimum.

— …est optimum. Virtus omnibus rebus anteit… profectus?

— Profecto.

— А, ну да, profecto. Э-э… Virtus?

— Libertas. Libertas salua vita res et parentes, patria et prognati… ты хоть помнишь, что такое «vita», Ян?

— Жизнь, — прозвучал голос Яна, радостно ухватившегося за этот спасательный круг в необозримом море ненужных ему вещей.

— Ну, хорошо, только это больше, чем просто жизнь. На латыни это значит не просто быть живым, но также обозначает человеческую сущность, то, что делает человека человеком. Вот послушай, как тут дальше… «libertas solus vita res et parentes, patria et prognati tutantur, servantur; virtus omnia in sese babet, omnia adsunt bona quem penest virtus». Ну, и как ты думаешь, о чем он тут говорит?

— А… ну, что добродетель — это хорошо? — предположил Ян.

Последовало недолгое молчание, и я просто почувствовала, как подскочило кровяное давление у Джейми. Потом до меня донеслось шипение сдавленного вздоха, — как будто Джейми изо всех сил старался удержать рвавшиеся наружу слова, и слова явно не самые хвалебные.

— Мм… Подумай как следует, Ян. «Tutantur, servantur». Что он подразумевал, используя эти два слова вместе, вместо того, чтобы…

Я снова отвлеклась от их урока, обратившись к тетради, — на следующей странице доктор Роулингс сообщал о некоей дуэли и ее последствиях.

«15 мая. Меня подняли с постели на рассвете, чтобы я оказал помощь какому-то джентльмену, остановившемуся в «Красной Собаке». Я нашел его в печальном состоянии, с раненной рукой, — рана возникла в результате взрыва пороха в его собственном пистолете; большой и указательный пальцы руки оторваны, полностью, средний палец сильно изуродован, ладонь по большей части так разорвана, что в ней совершенно невозможно угадать часть человеческого тела.

Будучи уверенным, что лишь ампутация спасет пострадавшего, я послал за хозяином постоялого двора и потребовал доставить бренди, налитый в жестяную миску или широкую кружку, чистые тряпки для перевязки и двух сильных мужчин в помощь мне. Все было очень быстро найдено, а пациент должным образом ограничен в свободе движений, и я начал ампутацию руки (к несчастью для пациента, рука была правая), — над запястьем. Я успешно перевязал две артерии, но anterior interosseus ускользнула от меня, скрывшись в плоти после того, как я перепилил кости. Я был вынужден снять жгут, чтобы найти ее, поэтому кровотечение оказалось значительным — и к счастью, поскольку обильное излияние крови привело пациента в бессознательное состояние, и на тот момент положило конец его страданиям, равно как и его попыткам сопротивляться ампутации, которые весьма затрудняли мою работу.

Ампутация была успешно завершена, джентльмен уложен в постель, но я оставался неподалеку, на тот случай, если бы он вдруг неожиданно пришел в сознание, — чтобы он нечаянным движением не сорвал наложенные мною швы».

От завораживающего медицинского повествования меня отвлек внезапный вопль Джейми, у которого, судя по всему, окончательно истощилось терпение.

— Ян, от твоей латыни любая собака сгорит со стыда! А что касается остального, так ты даже настолько неспособен понять что-то по-гречески, что не отличаешь воду от вина!

— Ну, если они это пьют, это наверняка не вода, — пробормотал мальчишка, явно готовый к бунту.

Я закрыла тетрадь доктора Роулингса и поспешно поднялась на ноги. Похоже было на то, что двоим, скрывавшимся за каютой, могут понадобиться услуги третейского судьи. Пока я огибала каюту, Ян беспрерывно бормотал что-то по-шотландски, возмущенный донельзя.

— Ай, та-та-та, я бы не стал так уж интересоваться…

— Ай, ты и не интересуешься! В том-то и беда — у тебя не хватает ума даже на то, чтобы устыдиться собственного невежества! А если не ума, так хотя бы чувства приличия!

После этого наступило тяжелое молчание, прерываемое только мягким плеском шеста, которым Троклус орудовал на корме. Я выглянула из-за угла палубной надстройки — и увидела, что Джейми яростно уставился на своего племянника, а у Яна вид в общем пристыженный. Ян скосился на меня и тут же кашлянул, прочищая горло.

— Ну, дядя Джейми, я тебе скажу, если бы я думал, что от стыда бывает польза, я бы не стеснялся краснеть то и дело.

Парнишка выглядел уж настолько смущенным, что я не удержалась от смеха Джейми обернулся на мой голос и его нахмуренный лоб слегка разгладился.

— Что-то я от тебя никакой помощи не вижу, Сасснек — сказал он. — Ты ведь знаешь латынь, правда? Ты медик, значит, должна знать. Может быть, ты сама возьмешься за уроки, будешь преподавать Яну латинский?

Я покачала головой. Конечно, это было более или мене верно, — то, что я могла читать на латыни, хотя и с трудом и постоянно путаясь, — но я и вообразить не могла такого — попытаться впихнуть в голову Яна все те беспорядочные обрывки знаний, которые мельтешили в моей памяти.

— Я только и помню, что Arma virumque cano, — сказала я, глядя на Яна, и тут же с усмешкой перевела; — «Мою руку откусила собака».

Ян подавился смехом, а Джейми одарил меня взглядом крайнего разочарования.

Потом он вздохнул и запустил пальцы в волосы. Хотя Джейми и Ян физически мало в чем походили друг на друга, кроме разве что роста, у них обоих были чрезвычайно густые волосы и совершенно одинаковая привычка запускать в них пальцы в минуты сильного возбуждения или задумчивости. Похоже, урок грамматики проходил трудно, — оба они, и Джейми, и Ян, выглядели так, словно их несколько раз протащили туда-сюда сквозь плотную живую изгородь.

Джейми криво улыбнулся мне и снова повернулся к своему злосчастному племяннику, качая головой.

— Ладно, все на этом. Мне очень жаль, Ян, что я сорвался на тебя, правда жаль. Но у тебя светлый ум, и мне совсем не хочется, чтобы ты погубил его понапрасну. Господи, парень, да в твоем возрасте я уже был в Париже, начал заниматься в университете!

Ян стоял, уставившись на воду, убегавшую от борта нашей лодки ровной коричневой рябью. Руки его неподвижно лежали на поручне; крупные руки, с широкими ладонями, потемневшие от солнца.