Джентльменов нет - и привет Джону Фаулзу! - Ирина Степановская

Главной заботой Юры, конечно, были отношения с Настей. Мысль о том, что с этой женщиной он более-менее мирно сосуществовал около трех лет, даже одно время не исключая возможности жениться на ней и ощущая определенное спокойствие властителя, которому не надо больше никого искать, постепенно, в несколько дней, стала вызывать в нем ужасное раздражение. «Кто из нас изменился? Я? Или она? – думал Юра о своих, теперь пугающих его отношениях с Настей. – Неужели я был до такой степени слеп и подавлен, что чуть не с радостью сошелся с такой не подходящей для меня женщиной?»

Да, вероятно, Настя была не хуже, а может быть, и лучше других женщин, но сейчас он совершенно не хотел ее видеть. Настя же, будто почувствовав его желание освободиться от нее, стать вновь свободным, наоборот (так ему представлялось), мучительно к нему привязалась. Если в первые месяцы их знакомства он думал, что они соединились как два разумных, свободных человека, в любой момент готовых разойтись, если отношения покажутся им в чем-то тягостными, то теперь выяснилось, что Настя не может без него прожить ни одного дня. Она изводила его разговорами о том, как привыкла к нему, как любит его всем сердцем, что она не может даже думать о том, будто он может без нее обойтись. С обезоруживающей доброжелательностью она постоянно внушала ему, что без нее он не справится с трудностями в этом ужасном океане современной действительности и что он, такой чувствительный и такой нежизнеспособный, легко может стать добычей каких-нибудь непорядочных людей. Она пугала его тем, что он может заболеть и останется лежать один в запертой изнутри квартире, и некому будет подать ему тарелку бульона и стакан воды.

Да, так она говорила, и получалось, что Юра, хоть и не хотел ее слушать, не мог не слышать ее слова, хотя и не верил ей. Он думал, что в состоянии прекрасно обойтись без ее услуг. И каждый раз ночью, когда она прижималась к нему и плакала, что не переживет, если он ее бросит, он чувствовал, скуку, раздражение, духоту и желание остаться одному в своей постели. Однако одновременно к этому чувству присоединялись неловкость и неуверенность оттого, что он не может дать ей успокоение, уж если не моральное, то физиологическое. И когда она почти насильно все-таки вызывала в нем прилив возбуждения, он чувствовал себя от этого нисколько не лучше, а хуже, как будто совершил нечто ненужное ему, вредное, причинившее ущерб. Он чувствовал себя как человек, мечтавший о богатстве, но растративший по пустякам полученное наследство.

Бежать к матери стало теперь невозможным. После трех Юриных ночевок в квартире Елены Сергеевны Настя стала его там караулить. Однажды он все-таки старыми, со школьной поры известными путями пробрался к матери, Настя не постеснялась устроить в присутствии Елены Сергеевны грандиозный скандал с воплями и слезами. Мама тогда очень расстроилась, а он, чувствуя себя неудобно за то, что доставил ей огорчение, решил, что будет лучше, если он придумает какой-нибудь другой способ бегства. Настя же, надо отдать ей должное, избрала беспроигрышную модель поведения – она волновалась о нем, она заботилась, а он вел себя как неблагодарная скотина. Конечно, он мог бы поменять замки в своей квартире, но Настя тогда караулила бы его на лестничной площадке и трезвонила в дверь до тех пор, пока он не открыл. В общем, Юре было не до взглядов Нины Ворониной. И хотя она нравилась ему и он ценил ее ум и приятную внешность, одна только мысль о том, что он может связаться еще с одной женщиной, приводила его в панический ужас.