Перстень Дарины - Александра Девиль

Мать и дочь напрасно надеялись на помощь князя Даниила: посланный ими гонец с письмом был перехвачен людьми Карпа. Ольга и Дарина поняли, что находятся в осаде.

Вначале у Дарины теплилась тайная надежда на помощь Назара, который мог бы поднять крестьян, знающих о злодействах Карпа, и повести их если не на битву с боярином, так хотя бы в княжий град за помощью. Но потом до нее дошли слухи, что молодой охотник, пристыженный неудачами в поисках похитителей, отправился куда-то на промысел и вряд ли скоро вернется. Боярышня только вздохнула и подумала, что, как видно, не много значила для парня, который так быстро смирился с ее исчезновением.

Надежды на спасение не было, день свадьбы неумолимо приближался, а Дарина все еще не могла решиться рассказать матери всю правду о своих злоключениях. Вначале ее останавливал страх перед боярином и его тайными доносчиками, которые могли проникнуть в дом Колывановских. Потом Дарина перестала подозревать своих слуг, но молчала уже по другой причине: девушка видела, что мать очень больна, угасает с каждым днем и любые печальные или страшные известия еще больше ее надломят.

Порой Дарине становилось нестерпимо тяжело оттого, что только она одна знает правду о похищении и убийстве Антона. Для всех же остальных жителей поместья и окрестных сел у Карпа был готов лживый рассказ, который он придумал еще в дороге и приказал боярышне его подтвердить.

Дарина, не желая повторять ложь, на все расспросы о гибели Антона отвечала лишь одно: «Я ничего не видела, потому что лежала без чувств».

Когда убитая горем боярыня Ксения приехала в сопровождении Карпа в дом Ольги и стала расспрашивать Дарину о последних днях жизни Антона, девушка не смогла сказать несчастной матери правду, но не смогла и солгать. Опустив глаза под пристальным взглядом Карпа, боярышня вновь и вновь твердила, что ничего не видела и ничего не помнит.

Но чем ближе был день свадьбы, тем нестерпимей становилось для Дарины ее вынужденное молчание. Девушка металась и чувствовала, что с ней что-то неладно, и это неладное кроется внутри ее тела. Однажды приступ тошноты застал ее прямо в саду, и она, схватившись за дерево, едва удержалась от рвоты и обморока. Сорвав с ветки яблоко, Дарина впилась зубами в его сочную, кисловатую мякоть и, быстро утолив странный голод, почувствовала, как тошнота отступает. И тут она вдруг вспомнила, что у нее уже давно не было месячных. Девушка вся похолодела, ибо, несмотря на неопытность, знала по рассказам женщин о признаках беременности.

«Господи, какой ужас!.. Я жду ребенка от Антона, а выхожу замуж за его брата-убийцу!» — пронеслось у нее в голове.

Теперь страшная тайна стала для Дарины невыносимым грузом. Чувствуя, что умрет, если не откроется матери, девушка вечером того же дня уединилась с Ольгой в ее комнате и шепотом поведала ей всю правду о себе, Антоне и Карпе.

Когда мать побледнела и схватилась за сердце, Дарина пожалела о своей откровенности и принялась со слезами обнимать, целовать Ольгу и просить у нее прощения.

Овладев собой, боярыня глубоко вздохнула и, погладив дочь по голове, прошептала:

— Бедное дитя мое, тебе не за что просить прощения, ты ни в чем не виновата. Это моя вина, что не смогла тебя уберечь. Но я помогу тебе справиться с бедой.

— Мамочка, такты меня не осуждаешь? — Дарина с благодарностью заглянула Ольге в глаза. — Ты ведь понимаешь, почему я отдалась Антону? Я не хотела, чтобы мою чистоту растоптал какой-нибудь злодей, торгующий людьми. Я поклялась сама себе, что первым мужчиной у меня будет честный человек, добрый христианин. Конечно, если бы я знала, что мне удастся избежать надругательства и вернуться домой чистой, я бы ни за что… — Дарина всхлипнула и спрятала голову на материнской груди.

— Я понимаю тебя, дочка, и ни словом не упрекну. Ты была в таком отчаянии, что не могла поступить иначе. Но… хочу тебя спросить об одном: ты любила этого Антона?

— Любила?.. — Дарина подняла на мать простодушный и чуть удивленный взгляд. — Я любила его как друга или брата, как доброго и благочестивого человека. Но как мужчину я его не могла любить, ведь он был почти монах.