Практическая романтика - Оксана Алексеева

Надо признать, что разговаривать — намного веселее, чем не разговаривать. Я даже не заметила, как за окном потемнело. Время наконец-то сдвинулось с мертвой точки! Потому теперь готова была подхватывать любую тему, лишь бы дотянуть до момента, когда мы, днем выспавшиеся, снова почувствуем сонливость.

И Герман подкидывал:

— Ладно, всё хорошее обсудили, теперь давай о плохом. Какой самый худший день в твоей жизни? Только не говори, что тот, когда встретила меня!

— А, ну если такое сложное условие, то надо подумать. Начинай лучше ты, — предложила я.

Герман допил пиво, но банку из рук не выпускал, развлекаясь тем, что перекидывает ее из ладони в ладонь. Он как-то слишком долго молчал — я решила, что придумывает, чем бы отшутиться. Но он заговорил спокойно:

— Только тебе и только как самому близкому на сегодня другу. Через четыре месяца и два дня после моего восемнадцатилетия. На днюху отец подарил мне Феррари. Черную, такую красавицу, что я был готов на ней жениться. Понятно, что я и до этого в игрушках купался, но, честное слово, не ожидал. Он как-то все говорил, что рано, а потом — бац — и подарил. Я хорошо водил, еще до того отец научил, но аж руки тряслись от волнения. И как права получил, так ее каждый вечер и выгуливал, забыв о друзьях и вечеринках. Медленно, бегаю быстрее, так боялся поцарапать. В тот день только из дома выехал, светло еще было, когда он просто шагнул под колеса.

Он замолчал, а я поняла, о чем именно он говорит. Вот это смена темы. И, поскольку он будто не хотел продолжать, я решила закончить:

— Я знаю эту историю. Мне ее уже в десяти интерпретациях рассказали.

Герман глянул на меня и снова уставился в противоположную стену.

— Да, я представляю, что именно тебе рассказывали. А теперь послушай мнение виновной стороны. Он просто бросился под капот. Был бы я поопытнее, то, может быть, и вырулил. Хотя вряд ли, потому что он кидался именно под машину. Я в шоке, уже даже не помню, кому первому звонил. Налетели все… Отец чего-то орет, скорая гудит, менты, гаишники, а у меня просто аут. Мельтешат вокруг, а я вынырнуть не могу. Потом всё какие-то бумажки, заседания, суд. Но там и свидетелей куча, и на видеорегистраторе запись, и тормозной путь замеряли — ко мне ни одной претензии. Даже с родственниками отец связывался — там у мужика давно проблемы с головой, он просто об меня убился. Выбрал меня из тысяч людей, наугад, и убился. Как будто так и надо.

Я долго сидела с открытым ртом. Герман не смотрел на меня и, наверное, ждал какой-то реакции.

— Ничего себе. Но если все так, то почему об этом никто не знает?

— Чушь. Знают все, кто хотел знать. А ко всем остальным мне что, подбегать и запись с регистратора насильно показывать? Повторять, как болванка, что никого отец не подкупал? Да кому это надо вообще? Ведь так круто считать, что все куплено, а наверху одни гниды сидят. Понимаешь, Кернов намного приятнее ненавидеть, когда есть повод. И без повода бы ненавидели из-за чувства несправедливости, а так прямо подарок. Любые опровержения прозвучали бы оправданиями, а Керны не оправдываются. Но я потом и сам понял, что так даже лучше — вокруг меня прямо защитная граница образовалась. Я и без того не душка, так что все только выиграли. Близкие друзья знают, а левые не нарываются. Я будто бы иммунитетом оброс сразу ото всех, кто раньше никак не мог угомониться. Правда, года два за руль не садился, но это уже мелочи.

— Да уж… мелочи, — у меня даже голос захрипел, так горло сдавило. — А почему сейчас мне рассказал?

— Потому что это не тайна.

Атмосфера все-таки стала тяжелой, и я попыталась ее разрядить:

— Я понимаю, что не тайна, ты просто не отрицал. Но ведь для меня это прямо огромная новость!

— Ты чего это так обрадовалась? — он зыркнул на меня исподлобья.

— Ну как же! Я тебя и раньше не особенно боялась, а уж теперь еще меньше бояться буду! Ты, конечно, козел, но это намного лучше, чем козел-убийца!

Он протяжно простонал:

— Приехали…

— Ага, приехали! Меня все Вера этой историей пугала, а я очень старалась не пугаться. Теперь-то насколько легче будет жить, когда знаешь, что особенно жуткого ты ничего со мной не сделаешь!

— Приехали! — совсем другим тоном повторил он. — С чего это ты взяла, что не сделаю? Тебе остальных историй мало? Я так работал на репутацию!

— И все равно — теперь вообще не боюсь! — упрямо настаивала я.

— Короткая же у тебя память, — он высказался почти обреченно.

И это только подтверждало мою правоту. Настроение поднималось на глазах вместе с наглостью:

— Кстати, где моя одежда? Та самая, на пляже.

— А я гребу? Эх… жалко, что пива больше нет. С тобой стало весело, но скоро отпустит. Ладно, давай теперь ты рассказывай про самый худший день.

Мне понадобилось время, чтобы сформулировать:

— Я так точно число не помню. Это был день, когда я решила, что имею право быть честной.

— Исчерпывающе, — заметил Герман. — Выкладывай подробности!