Лучшее во мне - Николас Спаркс

— Нравится мне эта машина, — улыбнулся Доусон.

— Нет, — покачала головой Аманда, — она тебе не нравится — ты ее любишь. Когда-то мне приходилось буквально отрывать тебя от нее. И в половине случаев мне это не удавалось.

Странно, что ты не носишь ее фотографию в бумажнике.

— Ношу.

— Правда?

— Я пошутил.

Аманда легко и свободно рассмеялась, напомнив Доусону былые времена.

— И как долго ты работаешь на буровых?

— Четырнадцать лет. Начинал разнорабочим, потом получил квалификацию рабочего и вот теперь рабочий буровой.

— От разнорабочего к рабочему, а потом до рабочего буровой?

— Ну что на это сказать? Такая у нас в океане терминология. — Доусон с отсутствующим видом ковырнул пальцем желобок, вырезанный на старинной стойке. — А ты? Ты, кажется, хотела стать учителем.

Аманда, сделав глоток, кивнула.

— Я преподавала один год, а потом родился старший сын Джаред, и я стала домохозяйкой.

Затем родилась Линн, а позже… позже много чего случилось, в том числе умер отец — очень тяжелое было время. — Она сделала паузу, сознавая, как много недоговаривает, но при этом она понимала, что говорить о Бее не время и не место. Аманда выпрямилась и продолжила ровным голосом: — Через пару лет у нас родилась Аннет, и тогда мне уже не было смысла возвращаться на работу. Но последние десять лет я бесплатно работаю в больнице Университета Дьюка, устраиваю для них благотворительные обеды. Бывает тяжело, но мне это дает возможность почувствовать свою нужность.

— Сколько сейчас твоим детям?

Аманда посчитала, загибая пальцы.

— Джареду в августе будет девятнадцать, он окончил первый курс колледжа, Линн семнадцать, она пойдет в последний класс, Аннет девять, она отучилась в третьем классе — милая и веселая девочка. Джаред и Линн в том возрасте, когда им кажется, будто они все знают, ну а я, конечно же, ничего не понимаю.

— Иными словами, они того возраста, что и мы с тобой тогда? Аманда погрустнела.

— Возможно.

Доусон умолк, глядя в окно. Аманда проследила за его взглядом. Вода в бухте приобрела металлический оттенок. В медленно движущихся водах отражалось темнеющее небо. Старый дуб на берегу не изменился с тех пор, как Доусон видел его последний раз, но от сгнившего дока остались лишь сваи.

— Здесь живет много воспоминаний, Аманда, — тихо проговорил Доусон.

Может, дело в том, как прозвучал его голос, но от его слов внутри у Аманды что-то щелкнуло, словно в скважине какого-то далекого замка повернулся ключ.

— Это правда, — наконец проговорила Аманда и умолкла, обхватив себя руками. Какое-то время тишину кухни нарушал лишь шум работающего холодильника. Лампа над головой окрашивала стены в желтоватый цвет, на фоне которого профили Доусона и Аманды выглядели абстрактными изображениями.

— Как долго ты пробудешь здесь? — наконец поинтересовалась она.

— У меня самолет рано утром в понедельник. А ты?

— Я обещала Фрэнку вернуться в воскресенье. Однако мама считает, что мне можно уехать в Дарем раньше, что ехать на похороны не обязательно.

— Почему?

— Она не любила Така.

— Ты хочешь сказать — меня?

— Тебя она никогда не знала, — возразила Аманда. — И поэтому не давала тебе шанса. У нее всегда были свои соображения насчет того, как мне жить. При этом мои пожелания никогда не брались в расчет. Даже сейчас она мне, уже взрослому человеку, пытается указывать, что делать. Ни на йоту не изменилась. — Аманда протерла запотевший стакан. — Как-то несколько лет назад я совершила ошибку — призналась ей, что заезжала к Таку. И она отчитывала меня за это, будто я совершила какое-то преступление, все допытывалась, зачем я к нему ходила, о чем мы разговаривали, бранила меня как маленькую. После этого я перестала ей рассказывать о встречах с Таком — говорила, что ездила по магазинам или повидаться с подругой Мартой на пляже. Мы с Мартой были соседками по комнате, когда учились в колледже, она и сейчас живет в Солтер-Пат, правда, мы не виделись уже много лет, хотя в курсе дел друг друга. Не хочу отчитываться перед матерью, поэтому приходится лгать.

Обдумывая слова Аманды, Доусон сделал внушительный глоток чаю и уставился на жидкость в стакане.

— Пока добирался сюда, вспоминал об отце, каким он был деспотом. Никакого сравнения с твоей мамой. Она таким образом просто пытается удержать тебя от ошибки.

— Хочешь сказать, навещать Така было ошибкой?

— Не для Така, конечно, — пояснил Доусон. — Возможно, для тебя? Все зависит от того, чем ты руководствовалась, и только ты можешь ответить на этот вопрос.

Аманда почувствовала, что занимает оборонительную позицию, но это ощущение быстро прошло, напомнив ей, что подобные стычки у них с Доусоном представляли собой обычную манеру общения. Оказывается, ей так этого не хватало — нет, не ссор, а того доверительного отношения, которое подразумевал спор, и прощения, которое неизбежно следовало за размолвкой. Ведь они в конце концов всегда находили общий язык.

Где-то в глубине души Аманда подозревала, что Доусон проверяет ее, но предпочла оставить свои мысли при себе. Вместо этого она неожиданно для самой себя спросила, перегнувшись через стол:

— Где ты ужинаешь сегодня?

— Не знаю. А что?

— Тут в холодильнике есть стейки. Если хочешь, поужинаем здесь вместе.

— А как же твоя мама?

— Позвоню ей и скажу, что я задержалась.

— Ты уверена, что это хорошо? — не уверена, — призналась Аманда. — я сейчас вообще ни в чем не уверена.

Потирая большим пальцем руки стекло, Доусон молча и внимательно смотрел на Аманду.

— Хорошо, — кивнул он. — Пусть будут стейки. Если только они не испортились.

— Их доставили в понедельник, — сказала Аманда, вспоминая слова Така. — Гриль за домом, если хочешь приступить к делу.

Минуту спустя Доусон вышел на улицу. Но она все равно чувствовала его присутствие в доме, даже когда достала из сумочки свой телефон.