Люби себя, как я тебя - Юлия Добровольская

Извлекли из меня не больше, чем я знал сам, но опасность их коварной работы поуменьшилась.

С той женщиной мы расстались сразу и не виделись никогда. Кажется, она уехала из города.

Больше я не любил. Я боялся и не хотел. Моим наркотиком — средством ухода от реальной жизни — стала работа. В ней я преуспел и благодаря ей имею то, что имею последние пять-шесть лет.

Теперь — самое страшное (если ты, конечно, еще не ушла навсегда после прочитанного).

Я рос в семье пьяниц. Я помню очень хорошо свое раннее детство. Это страшно. Я не буду о нем рассказывать — оно уже не работает, а тебе ни к чему.

Когда мне было семь лет, мать родила ребенка, мальчика. Он был ненормальный — с огромной головой, большими синими глазами и слюнявым, незакрывающимся ртом.

Я любил его больше своей жизни. Я использовал любой удобный и неудобный случай, чтобы не пойти в школу и быть с ним. Благо ко мне не было больших претензий у учителей, и они смотрели сквозь пальцы на мои прогулы, зная ситуацию, а с уроками у меня было все в порядке — учился я на твердые четверки.

Я разговаривал с ним, рассказывал ему о школе, пересказывал прочитанные книжки, мыл и кормил его. Он смотрел на меня глубоким — бездонным! — взглядом, а мне казалось, что это взгляд инопланетного существа, взгляд из другого мира. Я до сих пор уверен, что он понимал все-все, о чем я с ним говорил.

Ему шел третий годик, но он все лежал и только вяло дергал маленькими, нерастущими ручками и ножками. Он не умел издавать никаких звуков и никогда не плакал. Мать с отцом его забросили с самого рождения — еще бы, у них была отличная няня. Иногда, будучи пьяной, расчувствовавшись, мать подходила ко мне и начинала ласкать меня, целуя в голову и приговаривая: мой милый мальчик, досталось же тебе от этого урода… брось его, пусть подохнет, что ему мучиться и нас мучить.

Несколько раз, придя из школы, я заставал братика лежащим под открытым окном на полу — совсем окоченевшим и недвижным. Я принимался отогревать его своим дыханием, вливал в него теплое молоко или просто воду.

Однажды, вернувшись после новогоднего утренника домой, я застал мать и отца валяющимися голыми в бессознательном состоянии на диване. Около дивана на полу лежал их сын. Я поднял его, обернул одеялом и положил в кресло, стоящее рядом. Пошел в кладовку, достал отцовское охотничье ружье, зарядил и вернулся в комнату. Я взвел оба курка, навел ствол на родителей и сказал: вставайте. Потом крикнул: вставайте!

Мать услышала и очнулась. Она приподнялась, попыталась прикрыться грязными простынями, но когда поняла, что происходит, схватила братика и прижала к себе.

Я не успел остановиться. Обе пули — это были патроны для охоты на лося — прошили и его и ее.

Меня водили по врачам — тогда я часто слышал слово «дурдом» и боялся его больше смерти. Чтобы не попасть туда, я изо всех своих сил держался так, словно на меня произошедшее вовсе не повлияло: четко отвечал на все вопросы и давал подробнейшие объяснения обстоятельств жизни нашей семьи.

Отца отправили на принудительное лечение, где он вскоре погиб, выпив какую-то гадость. Меня определили в интернат. Выходные я проводил у нашей учительницы истории — она была одинокая и почему-то очень любила меня. Думаю, что выбор мною исторического поприща — это ее заслуга, а все мои достижения — памятник ей и ее любви ко мне (она умерла давно, совсем молодой).

Ну вот, теперь ты знаешь все.

Прощай.

P. S. Как здорово, что между «прощай», которое СЕЙЧАС написал я, и тем же «прощай», которое СЕЙЧАС читаешь ты, есть две недели надежды. И даже — возможность отказаться от задуманного… И я могу пойти и обнять тебя, прижаться к тебе, и ты еще будешь любить меня. Ты будешь любить меня еще две недели…»