Светлячки на ветру - Галина Таланова

Неужели, семейная жизнь — это капкан, который захлопнулся, и она уже ничегошеньки не изменит в своей жизни? Иногда Вика думала о том, что можно все еще переписать. Ну, испортила паспорт… Ну и что? Мама ей говорила о том, что она найдет еще подходящего ей человека и что она может вернуться домой в любой момент.

Что их связывало? По сути, ничего. И вся жизнь была впереди, все можно было переписать и переиначить. Неужели вся ее большая любовь — лишь первое очарование юности? Губы, скользящие по телу, легко, чуть касаясь влажного атласа… Точно заячий хвостик махнул по коже… Точно промелькнула белка по забору…

Она всегда думала, что брак — это когда живешь как за каменной стеной, когда есть на кого опереться и за спину кого спрятаться, когда чувствуешь во всем поддержку. А тут… Только власть рук и губ, которые, оказалось, могут притягивать и приклеивать тебя сильнее, чем родство душ: как металл на морозе. Оторвать можно только с кровью.

Говорить было не о чем, кроме быта. У него по телевизору — футбол и боевики, у нее — психологические драмы. Если она смотрела кино, а в это время по другому каналу шел хоккей, то он просто переключал канал, не обращая внимания на ее возмущение. Раньше она думала, что так жить она никогда не сможет. Оказалось, что все это вполне возможно. И она даже была почти счастлива.

Она ждала его с работы, с нетерпением поглядывая на часы и прислушиваясь, не хлопнет ли входная дверь. И ничто не шло ей на ум. Поворачивался ключ в замке — и она кидалась в прихожую, точно собака, завидевшая своего хозяина. Тонула в его распахнутых объятиях, чувствуя винный вкус терпкого винограда на своих губах и уплывая по волнам прикосновений. Качалась на волнах, словно выброшенный цветок, пьющий воду, оторванный от корней и от земли, всасывающий ее стеблем, всеми тугими листьями, бархатными лепестками. Казалась себе речной кувшинкой, что живет только в воде и моментально никнет, перенесенная в вазу на столе… Оказывается, ей надо так много нежности, море нежности, океан нежности… Как она раньше могла без них существовать? Уму непостижимо… Обвивает руками и ногами, точно вьюнок, свою опору, чувствуя, что одной уже не вытянуться и не дотянуться до пригревающего солнца.

Неужели это так может быть, что живут два совершенно разных человека рядом и совсем не знают, о чем друг с другом говорить? Это было странное ощущение: жить рядом с человеком, который становится все роднее, и понимать, что ему медведь наступил на ухо? Как так может быть? Она даже не пытается донести до него то, что ее мучает. Знает, что расплещет, когда он оттолкнет протянутую руку: он не поймет ее никогда; замыкается, как в скорлупе, а она даже и не пытается ее пробить: заползает, как черепашка под толстый панцирь с головой, не по годам мудрая черепашка Тортилла.

Она сделала еще одно удивительное и очень неприятное для себя открытие: оказывается, Владимир знал и употреблял слова, от которых она вздрагивала, как от ожога, и долго потом чувствовала себя неуютно, словно вся была в волдырях от прикосновения. Слова слетали с его губ, как шелуха с семечек, и она брезгливо морщилась. Сколько ни пыталась она объяснить ему, что ей неприятно, ничто не помогало. Но он же не только общался среди военных, его мама преподавала студентам и считалась женщиной интеллигентной, хоть и очень нахрапистой и оборотистой…

Жизнь — это цепочка разочарований. Несбывшиеся мечты, как матрешки, выскакивают одна из другой — и вот остаешься пустой. Чувствовала себя певчей птицей, которой отводится роль курицы. Можно только сидеть на насесте и хлопать крыльями. Со двора не улетишь.

Она вспоминает, как недавно порхала, точно на крыльях, как ждала встречи с ним и думала: «Только б он позвонил…», как счастливо улыбалась, услышав его голос… Куда все это так быстро делось? Семейная жизнь кажется ей теперь освещенным туннелем, которому не видно конца. Она сама ограничила этот мир туннелем. И соскочить-то не соскочишь… Везде бетонная стена.

Она с удивлением для себя открывала, что она ждет не дождется мужа, а он приходит уставший и бухается спать. Ей оставалось перемывание до скрипящего блеска чашек, тарелок и кастрюль, но даже звуки льющейся в раковину воды раздражали супруга, мешали ему отдыхать. Она старалась ходить по квартире на цыпочках. Купила тапочки на войлочной подошве, изображала из себя кошку, умевшую с рождения ступать мягко.

Ее постоянно тянуло домой, к папе с мамой. Но появлялась там она все реже: общалась с родителями по телефону, хотя часто и подолгу.

Ночи были лунные. Жаркий шепот, сбивающееся дыхание в подставленное для ласки ухо, теплые мягкие губы, скользящие по ее шелковому изогнувшемуся телу и исследующие каждую его впадину, словно слепой крот…

«От тебя можно ослепнуть! Ты моя белая шоколадка», — смеялся он. Она размякала в его объятиях, таяла, растекалась, оставляя на его руках сладкие следы, которые память могла облизывать при дневном свете…