Последняя любовь гипнотизера - Лиана Мориарти

Не затруднит ли вас сказать моей дочери, как сильно я ее люблю?

Последние слова матери Саскии, которые она прошептала сиделке, что наклонилась к ее кровати, пытаясь распутать трубку капельницы. «Простите?» — раздраженно бросила та… но было уже слишком поздно.

Я не стала делать всего того, что советовала мне гипнотизерша, но все же записалась к психиатру на прием раз в неделю в течение года.

У меня просто не оставалось выбора.

После того как я вышла из госпиталя в прошлом году, в начале лета, мне пришлось ехать в город на судебное заседание, и я надела самый респектабельный костюм. И пока я ждала, когда назовут мое имя, думала о том, как впервые встретила Патрика в Нузе. Я тогда сидела в зале на симпозиуме «Дизайн экологических домов», а Патрик опоздал и искал свободное место. Я видела, как его взгляд обшаривает зал, и подумала: «Сядь рядом со мной!» — и тут он поймал мой взгляд и улыбнулся.

Это было началом и концом одновременно.

Судебное заседание вскоре открылось — и удивительно быстро закрылось. Я не стала оспаривать запретительный ордер и сразу признала свою вину, когда речь зашла о проникновении в чужой дом. Мне дали год условно и обязали посещать психиатра.

Психиатр не слишком много говорила, она чаще давала мне возможность снова и снова выговориться, но когда все-таки открывала рот, мне казалось, что я бабочка, которую пришпилили булавкой к листу бумаги. Поначалу все разговоры касались только Патрика.

— Как вы думаете, что чувствовал Патрик, когда вы непрерывно ему звонили?

— Как вы думаете, что происходило в уме Патрика, когда вы вдруг появились в тот день?

— Как вы думаете, Патрик испугался той ночью?

Ирония заключалась в том, что в последние три года я только тем и занималась, что думала о Патрике, но оказалось, что на самом деле я совсем о нем не думала.

— Я никогда не делала ничего дурного, — отвечала я. — Это же не насилие.

— Насилие — это не только физические действия, — говорила психиатр. — Вы изматывали его.

— Я его любила! Я просто хотела его вернуть.

— Саския, подумайте об этом еще разок.

Она не давала мне ничего упустить. Как будто заставляла стоять перед зеркалом, а я то и дело пыталась отвернуться и посмотреть на что-нибудь другое. При этом психиатр каждый раз хватала меня за плечи и снова поворачивала лицом к зеркалу. А когда я закрывала глаза ладонями, она мягко отводила руки и прижимала их к моим бокам.

И наконец я сдалась, просто стояла спокойно и смотрела.

Зрелище оказалось не слишком приятным.

Сухим медицинским голосом врач перечисляла возможные последствия моего поведения, то, что я могла вызвать в Патрике: тревожность, депрессию, посттравматический стресс.

— Но я действительно не думала… — начала было я и тут же умолкла.

— Все подробно задокументировано, — сказала психиатр.

— Да уж, не сомневаюсь, — пробормотала я.

— И вы это знали, — продолжила она. — Думаю, вы даже в глубине души прекрасно понимали, что именно вы с ним делаете.

— Могу послать ему открытку с извинениями, — наконец сказала я глупейшим голосом.

Шутка была настолько дурацкой, что врач даже не потрудилась на нее отреагировать. Она лишь посмотрела на меня, снова втыкая булавку прямо в сердце, так что я затрепетала, съежилась — и наконец затихла.

Это же просто шутка насчет открытки. Вернувшись домой из госпиталя, я ни разу не попыталась снова увидеть Патрика или как-то с ним связаться. Перестала ходить на футбольные матчи Джека. Мне этого даже и не хотелось. На самом деле не хотелось. Как будто некая еда, которую я когда-то в особенности любила, вдруг вызвала у меня тяжелое отравление. Так что, хотя я и помнила, как это вкусно, и даже машинально протягивала к ней руку, но тут же вспоминала, насколько мне было плохо из-за нее, и желание гасло под напором отвращения.

Мы много говорили о горе: о моих страданиях после смерти матери, о Патрике и Джеке, о детях, которых мне не суждено иметь. Говорили о том, как я использовала свое горе в качестве оружия против Патрика, как обращала свои боль и ярость вовне, выплескивая их, словно держала в руках огнемет и в отчаянии направляла его на Патрика, в яростных и абсолютно бессмысленных попытках не обжечься самой.

Я истратила множество бумажных носовых платков этой докторши.

Мы говорили о том, что решение Патрика расстаться со мной ко мне самой не имело никакого отношения; все дело было в нем самом и в его тоске по Колин.

— Если бы на той конференции с ним познакомилась Элен, он, скорее всего, и с ней расстался бы точно таким же образом, — сказала психиатр.

— Нет, они действительно пара, — возразила я. — Между ними настоящая любовь.

— Это всего лишь вопрос времени.

Мы говорили также о дружбе и о том, как я позволила себе отдалиться ото всех, прекратить общение. Мы говорили еще и об увлечениях, о разных занятиях, кроме преследования бывшего возлюбленного. Мы говорили о том, как наладить будущие отношения и справляться с возможными расставаниями.

Наконец я перестала то и дело хватать бумажные салфетки.

А потом однажды будто распрямилась, и мы поболтали о фильме, который я смотрела в выходные, и о новом рецепте рыбного блюда, который недавно попробовала, и о том, что нам обеим хотелось бы есть побольше рыбы, а в конце сеанса моя психиатр сказала, что ей думается, мне, пожалуй, не обязательно приходить к ней на следующей неделе. Я так и поступила. А вместо доктора пошла сделать педикюр.

Элен говорила, что мне лучше уехать из Сиднея, но я не хотела переезжать.

Я так соскучилась по своим друзьям и подругам.

Тэмми теперь жила вместе со мной в двухквартирном доме, и мы очень часто общались с нашими соседями, Джанет и Питом. Их детишки постоянно забегали к нам в гости. Мы с Тэмми присматривали за ними в прошлые выходные, чтобы Джанет и Пит могли куда-то съездить.