Статистическая вероятность любви с первого взгляда - Дженнифер Смит

Хедли кивнула:

— Правильно чувствуешь.

…Папа дал Хедли «Нашего общего друга» во время той лыжной поездки, после которой они больше не виделись. Уже в аэропорту, по дороге домой, он вдруг вытащил из сумки толстый черный том с пожелтевшими страницами и загнутыми кое‑где уголками — словно из пазла выпали кусочки.

— Я подумал, тебе должно понравиться, — сказал папа.

В его улыбке проглядывало отчаяние. С тех пор как Хедли подслушала его разговор с Шарлоттой и все детали наконец‑то сложились в общую картину, она с ним почти не разговаривала. Она дождаться не могла, когда вернется домой, чтобы свернуться клубочком на диване, уткнуться головой в мамины колени и выплакать все слезы, которые она так долго сдерживала. Плакать, плакать и плакать, пока не останется больше поводов для слез!

А тут папа со своей непривычной бородой, в новом твидовом пиджаке, и сердце его где‑то там, за океаном, а рука уже дрожит от тяжести книги, которую он держит на весу.

— Не бойся, это не стихи, — робко улыбаясь, сказал папа.

Хедли в конце концов взяла книгу. Посмотрела на обложку. Никаких рисунков, только заголовок на черном фоне: «Диккенс. “Наш общий друг”».

Папин голос чуть заметно срывался:

— Я стараюсь не донимать тебя советами, что читать, но некоторые книги слишком хороши. Жаль было бы их потерять среди всего этого.

И он сделал неопределенный жест.

— Спасибо.

Хедли крепко прижимала книгу к груди, обнимала ее изо всех сил, — чтобы удержаться и не обнять папу. До чего же несправедливо, что у них только это и осталось — эта натужная встреча, это ужасное молчание! А все он виноват! И все‑таки ее злость на него — худшая разновидность любви, тоска и мука, терзающие сердце. Хедли никак не могла избавиться от ощущения, что оба они — два кусочка из разных головоломок, и ничто в мире уже не заставит их соединиться вновь.

— Приезжай в гости, ладно?

Папа сделал движение — обняться, и Хедли кивнула, утыкаясь ему головой в грудь, и только потом начала пятиться назад. Она знает: не приедет. Даже если бы она согласилась, на что надеются папа и мама, как чисто технически это осуществить? Проводить Рождество в Англии, а Пасху — в Америке? Видеться с папой пару раз на праздники да недельку в летние каникулы? Ловить обрывки его новой жизни, где ей, Хедли, нет места? При этом упуская драгоценные мгновения маминой жизни? А мама чем провинилась, чтобы ей оставаться совсем одной на Рождество?

Это не жизнь, считала Хедли. Если бы время было растяжимым или можно было находиться в двух местах одновременно… А еще лучше — если бы папа просто вернулся домой. Для Хедли не было компромисса: все или ничего. Нелогично, неразумно, хотя в глубине души она понимала, что ничего — это слишком тяжело, а все — невозможно.

Вернувшись домой, она засунула книгу в дальний угол книжной полки. Потом опять вытащила, спрятала под стопку других книг на письменном столе, потом перепрятала на подоконник. Толстый том скакал по всей комнате, словно камешек по воде, и, в конце концов, упокоился на дне платяного шкафа, где и пребывал до сегодняшнего утра…

И вот теперь Оливер его листает, перебирая страницы, которых никто не касался уже много месяцев.

— Это его свадьба. Папина, — тихо произнесла Хедли.

Оливер кивнул:

— А‑а…

— Угу…

— Как я предполагаю, книга — не свадебный подарок.

— Нет, — быстро ответила Хедли. — Скорее символ. Или, может быть, протест.

— Протест посредством Диккенса. Любопытно.

— Вроде того.

Он все еще переворачивал страницы, время от времени останавливаясь и проглядывая несколько строк.

— А не передумаешь?

— Захочу — возьму в библиотеке.

— Я не об этом.

— Я понимаю.

Одна из промелькнувших страниц внезапно зацепила взгляд Хедли, и она перехватила руку Оливера:

— Стой, подожди!

Он выпустил книгу, и Хедли опять переложила ее к себе на колени. Хмурясь, она перелистнула страницы.

— Кажется, там что‑то…

При виде подчеркнутой фразы дыхание у нее остановилось. Линия неровная, чернила выцвели. Просто подчеркнуто — никаких пояснений на полях, и угол странички не загнут. Одна‑единственная строка, спрятанная в глубине книги и отмеченная бледным чернильным росчерком.

После всего что было, всего сказанного отцу и так и не сказанного, несмотря на твердое намерение вернуть книгу (вот как надо, а не подчеркивать строчки в древнем романе!), все же сердце у Хедли затрепыхалось от мысли, что она все это время не замечала чего‑то, быть может, очень важного. И вот оно перед ней — черным по белому.

Оливер вопросительно посмотрел на нее, и Хедли вполголоса зачитала, проведя пальцем по чернильной линии, которую, скорее всего, оставил ее отец:

— «Что лучше — иметь и потерять что‑нибудь дорогое или никогда его не иметь?»

Их взгляды встретились на самое краткое мгновение, и тут же оба отвели глаза. На экране резвятся утки, брызгаясь в лужах, они счастливы в своем дружном семействе… Хедли, опустив голову, заново перечитала фразу, на этот раз про себя, а потом захлопнула книгу и убрала ее в сумку.