Статистическая вероятность любви с первого взгляда - Дженнифер Смит

— Все равно что костер лизнуть, — сморщилась Хедли. — Ужас какой‑то!

Оливер со смехом прикончил свой виски.

— Ладно, принял.

— Теперь наконец‑то можно поговорить о твоей семье?

— Почему тебя это так интересует?

— А почему бы и нет?

Тяжкий вздох Оливера походил на стон.

— Так, значит… У меня трое старших братьев…

— Они все живут в Англии?

— Да. Трое старших братьев, и все живут в Англии. — Оливер открыл вторую бутылочку. — Что еще? Когда я выбрал Йель вместо Оксфорда, папа был очень недоволен, зато мама обрадовалась. Она тоже закончила университет в Америке.

— Он поэтому и не поехал с вами в начале учебного года?

Оливер страдальчески посмотрел на нее и одним глотком допил виски.

— Ты задаешь ужасно много вопросов.

— Я же тебе рассказала про своего отца — что он нас бросил, ушел к другой женщине и я больше года его не видела. Вряд ли твоя семейная драма это переплюнет.

— Ты не говорила, что вы так долго не виделись.

Я думал, ты с ней не встречалась только.

Тут пришла очередь Хедли ерзать на сиденье.

— Мы разговариваем по телефону. А встречаться я не хочу. Я все еще слишком злюсь на него.

— А он знает об этом?

— Что я злюсь?

Оливер кивнул.

— Конечно! — Хедли наклонила голову. — Вроде сейчас не обо мне речь.

— Просто я удивляюсь, что ты так откровенно об этом говоришь. У нас в семье постоянно кто‑нибудь на когонибудь злится, но все молчат.

— Может, лучше было бы высказаться.

— Может быть.

Хедли неожиданно заметила, что они с Оливером шепчутся, близко наклонясь друг к другу, в тени, которую отбрасывает желтый светильник. Конечно, можно представить, что они сейчас находятся наедине где‑нибудь в ресторанчике или в парке на скамейке, там, внизу, на твердой земле. Она сумела разглядеть крошечный шрам у Оливера над глазом, небольшую щетину на подбородке и невероятно длинные ресницы. Хедли, неожиданно даже для себя, отшатнулась. Оливер удивленно взглянул на нее.

— Извини! — Он выпрямился и убрал руку с подлокотника. — Я забыл про твою клаустрофобию. Тебе, наверное, жутко неприятно.

— Да нет… — Хедли покачала головой. — На самом деле мне не так уж и плохо.

Оливер кивком указал на иллюминатор с опущенной шторкой…

— Все‑таки, по‑моему, лучше, если можешь выглянуть наружу. А так даже я чувствую себя закупоренным.

— Это папин фокус, — постаралась объяснить Хедли. — Когда со мной впервые случилось такое, папа приказал представить себе небо. Но это помогает, только если небо вверху, а не внизу.

— Ясно, — отозвался Оливер. — Логично.

Молчание явно затянулось. И ребята принялись разглядывать свои руки.

— Я раньше боялся темноты, — вдруг проговорил Оливер. — И не только пока был совсем маленький. Почти до одиннадцати лет!

Хедли не знала, что ответить. Лицо Оливера сейчас казалось совсем мальчишеским — черты словно смягчились, и глаза стали круглее. Хедли захотелось погладить его по руке, но она удержалась.

— Братья всегда меня дразнили. Выключали свет, когда я входил в комнату, а потом ржали как ненормальные. А папа сердился на меня. Но ни капли не сочувствовал. Помню, однажды я прибежал к нему в комнату среди ночи, и он меня отругал — сказал, что я веду себя как девчонка, еще начал пугать монстрами в шкафу, чтобы я перестал бояться, повторяя одно и то же: «Пора повзрослеть…» Блестяще, скажи?

— Родители не всегда бывают правы, — произнесла Хедли. — Просто иногда не сразу это понимаешь.

— А однажды я проснулся ночью, — продолжал Оливер. — Смотрю, он устанавливает ночник возле моей кровати. Наверняка думал, что я сплю, иначе ни за что не стал бы делать этого при мне. Я и виду не подал, просто подсматривал тихонько. Он воткнул вилку в розетку и нажал выключатель. Синий свет…

Хедли улыбнулась:

— Значит, все‑таки проникся?

— Да, по‑своему. Ты понимаешь, он ведь этот ночник, наверное, днем купил, так? Мог бы сразу мне показать, когда пришел из магазина, и подключить до того, как я лягу. Нет, ему обязательно нужно было тайком, чтобы никто не видел.

Оливер обернулся, и Хедли поразилась, какое грустное у него лицо.

— Сам не знаю, почему я тебе это рассказал.

— Потому что я спросила, — просто ответила Хедли. Оливер прерывисто вздохнул, и Хедли заметила у него на щеках красные пятна.

Спинка переднего сиденья вздрогнула — это пассажир поправил овальную подушечку под своей головой. В салоне повисла тишина, только гудел кондиционер, иногда шелестели страницы, и пассажиры шаркали ногами, пытаясь устроиться поудобнее. Время от времени самолет, попав в область турбулентности, слегка покачивался, словно корабль в шторм, и Хедли снова вспомнила все то ужасное, что она наговорила маме перед отлетом. Ее взгляд споткнулся о рюкзак на полу. И Хедли в который раз пожалела, что ей нельзя прямо сейчас позвонить домой.

Оливер протер глаза.

— У меня гениальная идея, — объявил он. — Не поговорить ли нам о чем‑нибудь другом, кроме семейных дел?

Хедли кивнула:

— Я — за!

И они опять замолчали. Прошла минута, другая. Пауза явно затянулась… Обоих разбирал смех.

— Боюсь, если ты не придумаешь какую‑нибудь интересную тему, придется беседовать о погоде, — заговорил Оливер.

Хедли выгнула брови дугой:

— Это я должна придумать?

— Конечно ты, — решительно подтвердил Оливер.

— Ну ладно. — Хедли внутренне сжалась от еще не произнесенных слов, но этот вопрос мучил ее уже несколько часов; ничего не остается, только задать его наконец: — У тебя есть девушка?

Щеки Оливера вспыхивают. Опустив голову, он улыбается с невыносимо загадочным видом. Хедли может представить себе только два возможных значения этой улыбки. Больше всего она боялась, что это улыбка жалости: чтобы она, Хедли, меньше смущалась из‑за того, что задала подобный вопрос, а особенно — из‑за предстоящего ответа. И в то же время в глубине души живет надежда: может быть — ну вдруг! — это улыбка понимания, знак безмолвного согласия между ними. Подтверждение, что сейчас, возможно, что‑то начинается.

Помолчав, Оливер покачал головой:

— Нет.

Перед Хедли словно открылась дверь! И она сразу растерялась, не зная, что говорить дальше.

— Почему?

Оливер пожал плечами: