Невозможный мужчина - Алена Нефедова

За пять минут до двенадцати, когда Татьяна Владимировна и Нилыч уже сидели в приемной, а Ляля переключала наши линии на филиалы, раздался звонок на мобильный от водителя.

– Николаевна, а куда эту тащить?

– Валер, кого эту? Говори быстрее! У меня минута всего.

– Да дамочку эту странную.

Боже, боже, кого еще нелегкая принесла? Или… это и есть его посетитель?

– Тащи в приемную, Валер. Только нас тут уже нет, мы у него на «стирке».

– Тю, Николавна, да уж тебя-то за что полоскать? Работаешь как пчелка, света белого не видишь.

– Все, Валер, некогда.

Пригладила выбившуюся из «гульки» прядку, взяла ежедневник и ручку, осмотрела приготовившихся к экзекуции и с натянутой улыбкой произнесла:

– Ну что, готовы?

– К такому подготовишься, – промокнув снова заблестевшие в глазах слезы, всхлипнула Ляля.

Стукнув один раз, открыла директорскую дверь и спросила от порога:

– Максим Владимирович, на двенадцать все готовы, заходить?

– Да, пожалуйста. Встретили моего гостя?

– Предположительно поднимаются на этаж.

– Задержитесь в приемной и покажите, где можно подождать и выпить кофе.

– Хорошо, Максим Владимирович.

Пока все рассаживались за приставным столом для совещаний, я, оставив крохотную щель, вернулась на свое место и еще раз перепроверила переключение линий, дрожащей рукой потянулась за чашкой с травяным сбором, но остановила себя: перед смертью не надышишься. Пусть уже все поскорее случится.

Решительный цокот каблуков, сопровождаемый странным дребезжащим звуком и невнятными причитаниями водителя, я услышала буквально через пять минут ожидания.

– Дальше я сама, спасибо, котик, – раздался низкий, с сексуальной хрипотцой женский голос, и в приемную, сопровождаемая горой моднющих и дорогущих чемоданов на колесиках, вплыла ОНА – зуб даю – новая хозяйка приемной генерального директора.

От шока я не могла заставить себя закрыть рот. Высокая, не меньше метра восьмидесяти, плюс неимоверной высоты каблуки уж точно оригинальных Лабутенов серебристого цвета, черные кожаные штаны, сидящие в облипочку на стройных ногах, в тон туфлям свободный блузон, огромный красный браслет, даже издалека видно, что не какая-то там бижутерия, такие же серьги, стильные очки в красной же оправе и шикарный мохнатый жилет из неизвестного мне серебристо-серого зверя…

– Закрываем ротик, детка. Иначе я подумаю, что ты плохо воспитана. М-м-м? Ты его помощник? Да, да, я понимаю твой восторг и изумление, но помощник генерального директора должен уметь держать лицо в любых ситуациях – от восхищающих до ужасающих. Итак, меня зовут Александра Мервиновна Гордон. И я тебе Максюшу не отдам. По крайней мере, пока не отдам. Ты допустила, чтобы мою рыбку золотую довели до состояния круглосуточно рычащего неандертальца. Так нельзя, киса.

Дверь кабинета начальника буквально взорвалась.

– Мортиша! Наконец-то! – Максим Владимирович, да-да, тот самый злобный монстр и мерзкая скотина с ошеломляюще радостной улыбкой, какой-то прям мальчишеской, накинулся на гостью и принялся ее практически тискать на моих глазах!

– О! Государь изволит гневаться? Ну-ну, дай мне неделю на наведение порядка. Мою рыбку обидели, корма не насыпали, аквариум не чистят, изверги… – ворковала эта невероятная, восхитительная, потрясающая женщина лет шестидесяти с копейками, не меньше, полузадушенная медвежьими объятиями директора. Она похлопала его по спине и даже – клянусь, я не поверила своим глазам – умудрилась погладить огнедышащего дракона по голове.

Я толком не могла сосредоточиться, когда входила в кабинет следом за сияющим от счастья директором. Блин! Это что за смертельный номер с приручением дикой твари из дикого леса? Она что, бессмертная, или у нее есть волшебная палочка? Как она так с ним управляется? Позволяет себе шутить, даже язвить, гладит его по голове, а он ее ОБНИМАЕТ и УЛЫБАЕТСЯ! Как самый обычный человек. И какая это улыбка! Боже, боже, если бы он хоть раз улыбнулся так мне, я не уверена, что рассудок мой остался бы невредим. Да чего уж перед собой-то врать и хитрить? Меня тянуло к нему с неодолимой силой. Нет, дело даже не в сексуальном влечении, хотя оно подспудно тоже присутствовало, но лишь смутным фоном. Меня тянуло к нему, как тянет, ну, не знаю, исследователей вулканов или торнадо. Когда он рокотал и громыхал своим басом так, что сотрясались дверцы шкафов, мне было в первую очередь ужасно любопытно, и только потом уже жутко страшно. Мне хотелось подойти еще ближе, провести пальцем по дергающемуся кадыку, разгладить нахмуренный лоб, потереться носом о короткий ежик темных волос, провести ладошками по напряженным плечам – заглянуть в самую сердцевину этой неистовой бури… Скорее всего, любопытство меня сгубило бы. И даже хорошо, что шеф не звал меня на эти «разносные» совещания, где он был столь хорош, что я наверняка не выдержала бы однажды и сотворила какую-нибудь очевидную глупость.

И вот какая-то стару… ну, очень взрослая тетка, которая – я точно это знала – ему не родственница (ну, просто я почему-то слишком хорошо помнила его школьное личное дело) столь вольно себя с ним ведет. Значит… а что это значит?

– Светлана Николаевна, вы опять где-то витаете? А, между прочим, решается ваша карьера и, возможно, судьба.

– Каким числом писать заявление?

– Какое, позвольте полюбопытствовать?

– По собственному. Готова подписать допик по соглашению сторон. Просто чтобы вы не беспокоились, что я побегу в трудовую инспекцию и через год поимею вас…

– Ну, не меня, а предприятие. Это во-первых, а во-вторых, уважаемая торопыжка, ваше предложение поиметь меня, звучит, конечно, заманчиво и где-то даже лестно, но если подумаете как следует в этот раз, не будете принимать поспешное решение и, прежде чем раздавать оплеухи, так сказать, сперва взвесите все как следует, то…

Мое лицо вспыхнуло, и дальше я уже даже не вникала в произносимую витиеватую фразу с подковырками и шпильками. Я мгновенно и вспомнила почти слово в слово эту фразу про торопыжку, и осознала, что эта невыносимая сволочь прекрасно помнит и меня, и нашу неловкую ситуацию в учительской, и пощечину. А посему то, что я вынесла за предыдущие недели, вполне могло быть элементарной местью за давнее унижение.

И тут Остапа понесло:

– Да что тут взвешивать? Да я последние суток дцать своей жизни каждый день собираюсь писать это гребаное заявление! Да я вас видеть не могу, господин Шереметьев! Всю душу вымотали – то не так, это не эдак, почему система не работает, что за бурду вы мне принесли, какой идиот пишет эти регламенты… Да с хера ли я должна знать, почему «Володька сбрил усы»! Я в вашу чертову гениальную голову залезть не могу, а вы объяснять ничего не изволите, мол, мы сами должны все понимать. Да с вами же спокойно работать невозможно! Как были двенадцать лет назад избалованным любимчиком, которому все можно и который купался во всеобщем обожании, так и… – Я аж руками рот прикрыла, чувствуя, как мучительно краснею под ошарашенными взглядами Нилыча, кадровички и Ляли.