Половина любви - Галина Врублевская

В конце октября отмечали юбилей: Галине Ивановне Ясеневой, матери Елены, стукнуло семьдесят.

Накануне юбилея комната Елены превратилась в художественную мастерскую. Был раздвинут и накрыт яркой розовой клеенкой обычно сложенный обеденный стол. На широком розовом поле в творческом беспорядке громоздились баночки с водой, краски, кисточки, какие-то ватки и тряпочки, а также циркули, линейки и другой измерительный инструмент. Елена, склонив голову и чуть прикусив язык, тонкой кисточкой наносила очередной штрих на расписываемую ею самодельную вазу. Техника изготовления вазы была весьма трудоемка. Вначале двухлитровая стеклянная банка сплошь покрывалась черной эмалью. Затем, когда эмаль высыхала, на ней иголкой выцарапывался трафарет будущего узора, который предстояло расцветить масляными красками. Навыки этого мастерства Елена обрела еще в детстве, занимаясь в изостудии. Женя не унаследовала от матери художественных способностей.

Поэтому Елена сама выцарапала иголкой контуры маков на банке, но потом вручила дочери кисточку для раскраски цветов. Галина Ивановна, бывший педагог, любила получать подарки, сделанные руками детей, даже детей повзрослевших.

Пока Женя, вытянув губы трубочкой, наносила алые мазки на черное поле вазы, Елена пододвинула к себе кроссворд. Он наполовину был уже заполнен дочерью. Разгадывание кроссвордов являлось общим семейным увлечением.

Елена прочитала вслух очередное задание:

— Самое древнее из молодых государств мира.

Семь букв. Последняя — мягкий знак.

— Израиль, — мгновенно отреагировала Женя, опередив Елену.

— Верно! — Елена вписала буквы в пустые клеточки. — Река в Индии, четыре буквы.

Но Женя уже не слушала мать. Слово «Израиль» вновь взволновало ее.

— Мама, ну давай уедем к отцу, — завела она постоянно беспокоящий Елену разговор.

* * *

Ситуация обговаривалась неоднократно. Ефим, Женькин папа и муж Елены, уже два года вместе с родителями проживал в Израиле. Он уехал туда на волне перестройки, в 1991-м, после августовского путча, напуганный возможным возвращением коммунистов, которые осложнят всякие выезды. Годом ранее его отцу исполнилось шестьдесят пять.

По тамошним законам он получал право на пенсию (мать приобрела право на пенсию еще раньше). Как многие репатрианты, Ефим, не имевший твердой профессии (в России он был сотрудником заводской многотиражки), очень рассчитывал на поддержку старика отца в первое время. Но до сих пор, кажется, не обрел работы.

Елена категорически отказалась ехать с ним.

Главная причина этой категоричности заключалась в том, что ее старая мать Галина Ивановна не могла и не хотела ехать на чужбину. Оставить ее одну также было невозможно. Галина Ивановна была тяжело больна: неизлечимый артрит, сковавший суставы, затруднял ее передвижение даже по дому.

На улицу же она не выходила уже пять лет. Дочь и внучка часто навещали ее, помогая справляться с бытом.

Вопрос, который бесконечно обсуждался с дочерью, — ее отъезд к отцу. Скоро ей исполнялось шестнадцать, и она собиралась продолжить образование в Израиле. Женя уже посещала какую-то еврейскую общину и изучала иврит в ульпане, специальной школе для желающих выехать на историческую родину.

С нескрываемой гордостью она приносила домой и гуманитарную помощь, получаемую в общине: крупы, сахар, консервы. Это было тем более кстати, что Ефим никакой помощи семье оказать не мог. Хотя он не терял надежды устроиться и забрать свое семейство. Все это пронеслось сейчас в голове Елены; она в очередной раз старалась придумать довод, который отвратил бы дочь от отъезда.

— А ты знаешь, что там девушки служат в армии?

— Знаю, конечно. И необязательно в армии, можно в больнице санитаркой, например, отработать.

Елена привела еще какие-то, на взгляд Жени, неудачные доводы. Девочка отмела их. Ефим, хорошо владеющий пером, красочно описывал в своих письмах дочери преимущества жизни в жаркой, овеянной экзотикой стране. На бумаге эта жизнь выглядела очень заманчиво. Разговор, испортивший настроение и матери и дочери, незаметно прекратился. Елена снова уткнулась в кроссворд, но теперь заполняла клеточки молча.

— Все, закончила! — радостно объявила Женька, нанеся последний мазок.

Роспись красно-черной вазы отдаленно напоминала контрастные картинки Палеха и, несомненно, излучала энергию жизни. Энергию, так необходимую старой матери.

* * *

С утра в воскресенье Елена с Женькой были уже у бабушки в спальном районе — Купчино. Общими усилиями накрошили салаты, нарезали колбасы.

Женщины, принадлежащие к трем поколениям одной семьи, сошлись в однокомнатной квартирке, внезапно ощутив тесноту пространства. Обычно стоящий в углу стол-книжка, сейчас выдвинутый на середину комнаты, перед диваном, почти закрыл проход в остальную часть комнаты, где громоздилась деревянная полуторная кровать хозяйки.

Старый полированный шкаф напротив нее крепко держал оборону своего пятачка: сдвинуть его с места ни у кого не было сил. Принесли табуретки из кухни и временно, чтобы не закрывать полностью проход, поставили их под стол. Женька совершала челночные рейсы на кухню, подхватывала подготовленные блюда из рук матери и осторожно переносила их на стол в комнату.

Оформление стола было в самом разгаре, когда раздался звонок, возвестивший о приходе первого гостя, вернее, гостьи. Ею оказалась соседка по лестничной площадке, Зоя Платоновна. Миловидная, «молодая» пенсионерка часто забегала к Галине Ивановне помочь по хозяйству, да и просто поболтать. Она вручила Галине Ивановне подарок — томик с письмами Антона Павловича Чехова. Галина Ивановна, в прошлом преподаватель русского языка и литературы, любила Чехова. Елена тоже разделяла увлеченность матери и творчеством писателя, и его непростой биографией. Чехов, интеллигентный, самоотверженный, страдающий неизлечимой болезнью, прочно захватил воображение Ленышкольницы. А впоследствии даже повлиял на ее судьбу. Галина Ивановна поблагодарила за книгу, но тут же лицо ее озабоченно вытянулось: почему Зоя Платоновна пришла одна? Дело в том, что на этом празднике намечалось свести холостого брата Елены, Шурика, с дочерью Зои Платоновны. Молодая женщина недавно развелась с мужем, и мать ее была обеспокоена судьбой дочери. Елена знала невесту лишь понаслышке: та уехала от матери еще до своего замужества. Однако разведенная дочь соседки, видимо, не тяготилась своим одиночеством и отказалась являться на смотрины.