Кадавр. Как тело после смерти служит науке - Мэри Роуч

Когда Виик-Масак закончила говорить и все направились в холл, где подавали кофе с пирожными, я присоединилась к человеку в темно-сером костюме и его коллегам. Напротив меня сидел мужчина с седой шевелюрой по имени Курт. Он тоже был в костюме, но только в клетку, и явно пребывал в хорошем расположении духа. Трудно представить, что этот человек руководит похоронным бюро. Он сказал, что через какое-то время, возможно лет через десять, экологические похороны станут реальностью. «Когда-то священник указывал людям, как нужно поступать, — сказал он, имея в виду ритуальные церемонии и способы обращения с телом. — Сегодня люди указывают священникам». Как писал Протеро, то же самое было и с кремацией. В частности, люди соглашались на кремацию, поскольку после сжигания тела похоронное бюро передавало прах семье и друзьям, которые могли сделать с ним что-то более личное и значимое, чем мог придумать работник похоронной службы.

Курт добавил, что молодые люди в Швеции недавно начали противиться кремации, поскольку образующиеся при сжигании тел вещества загрязняют атмосферу. «Теперешние молодые люди могут пойти к бабушке и сказать: послушай, для тебя теперь придуман новый способ — холодная ванна!» Он смеется и хлопает в ладоши. Хорошо бы, чтобы моими похоронами руководил именно такой человек.

К нам присоединяется Вииг-Масак. «Вы очень хороший продавец», — говорит ей человек в темно-сером костюме. Он работает в фирме Fonus, самой крупной похоронной компании во всей Скандинавии. Он дает Вииг-Масак время, чтобы воспринять комплимент, а потом добавляет: «Но меня вы не убедили».

Вииг-Масак не удивлена. «Я ожидала, что возникнет определенное сопротивление, — отвечает она. — Вот почему меня удивило и обрадовало, что практически все во время моего выступления выглядели заинтересованными».

«Поверьте мне, это не так, — шутливо отвечает мужчина. Если бы у меня не было переводчика, я подумала бы, что они обсуждают пирожные. — Я слышал, что говорили люди».

На обратном пути человек в костюме получает прозвище «Противный тип».

«Надеюсь, мы не увидим его завтра», — говорит мне Вииг-Масак. Завтра в три часа дня она выступает в Стокгольме перед руководителями региональных отделов компании Fonus. Это в определенной степени предмет ее гордости, поскольку еще два года назад они не отвечали на ее телефонные звонки, а теперь обратились к ней сами.

Сюзанна Вииг-Масак не носит деловых костюмов. Брюки и свитер, которые она надела для сегодняшней презентации, в соответствии с американским дресс-кодом получили бы определение «элегантной повседневности». Ее длинные, до талии, пшеничного цвета волосы заплетены в косу. Никакой косметики. Лицо слегка разрумянилось, что придает ей более моложавый вид.

Когда-то естественная внешность сыграла ей на руку. В 1999 г. Вииг-Масак встречалась с представителями шведской церкви, и им понравился ее «некоммерческий» вид. «Они сказали мне, что я действительно не продавец», — говорит она мне, собираясь в Стокгольм на выступление. Это правда. Конечно, 51% акций компании Promessa принадлежит ей, но, совершенно очевидно, ею движет не финансовый интерес. С семнадцати лет Вииг-Масак состоит в группе активных сторонников экологического движения. Эта женщина ездит на поезде, а не на автомобиле, чтобы причинять меньший ущерб окружающей среде, и не одобряет тех, кто проводит отпуск в Таиланде, понапрасну выжигая авиационное топливо, в то время как поблизости есть побережье Испании. Она действительно считает, что Promessa имеет мало отношения к смерти, но имеет непосредственное отношение к защите окружающей среды, что это один из механизмов, помогающих распространять экологический взгляд на жизнь. Мертвые тела привлекают внимание публики и средств массовой информации, которого экологическая тема сама по себе привлечь не может. Вииг-Масак — раритет среди активистов гражданского общества: защитник окружающей среды, который не читает проповедей новообращенным. Сегодняшний день — хороший тому пример: руководители десяти похоронных компаний выслушивают ее часовой доклад о необходимости вернуться в землю в виде органического удобрения. Как часто здесь проводятся подобные встречи?

Головной офис компании Fonus занимает большое помещение на третьем этаже ничем не примечательного офисного здания в Стокгольме. Зато дизайнеры внутреннего помещения превзошли себя, стараясь объединить краски и природу. Кофейные столики окружены чем-то вроде живой изгороди из горшечных растений. В центре располагается безукоризненно чистый аквариум с тропическими рыбками размером с большую витрину. О смерти нет и речи. Из кубка с эмблемой компании на столе секретаря выглядывают роликовые щетки для чистки одежды.

Вииг-Масак и меня представляют вице-президенту компании Ульфу Хелсингу. Я слышу не «Ульф», а «Эльф», и это меня веселит. Хелсинг одет, как все, кто занимается этим родом деятельности: тот же серый костюм, та же синяя рубашка, тот же строгий галстук с серебряной булавкой с эмблемой компании. Как считает Вииг-Масак, заморозку и высушивание тел станут производить шведские крематории, которые еще недавно подчинялись церкви. Похоронные конторы будут ставить в известность своих клиентов или не будут, в зависимости от того, что они решат. «Мы следим за вашей деятельностью, — следует загадочное заявление. — Наверное, пришло время узнать побольше». Возможно, определенную роль сыграло то, что 62% из трехсот посетителей интернет-сайта компании ответили при опросе, что экологические похороны могут их заинтересовать.

«Вы знаете, — продолжает Хелсинг, помешивая свой кофе, — что замораживание и высушивание тел — не новая идея. Кто-то в вашей стране предложил этот способ около десяти лет назад». Он говорит о вышедшем на пенсию школьном учителе из штата Орегон Филиппе Бэкмане. Вииг-Масак уже рассказала мне о нем. Бэкман, как Тим Эванс и многие работники крематориев, питал отвращение к современной процедуре похорон. Он несколько лет занимался организацией похорон военных на Национальном Арлингтонском кладбище (на которые никто не приходил). Это, а также его знания в области химии заставили его заинтересоваться замораживанием и высушиванием тел в качестве альтернативного подхода. Он знал, что жидкий азот, являющийся побочным продуктом в некоторых промышленных процессах, дешевле природного газа. По оценкам Вииг-Масак, стоимость жидкого азота для заморозки одного тела составляет около 30 долларов, тогда как природный газ для кремации обходится в 100 долларов. Чтобы расщепить замороженное человеческое тело на мелкие фрагменты (высушивание замороженного тела целиком могло бы длиться около года), он предложил использовать механическое приспособление. «Это должно быть что-то вроде того устройства, которым отбивают мясо», — сказал он мне потом, когда мы с ним беседовали. «Это была молотковая дробилка», — заметила Вииг-Масак. Бэкман попытался запатентовать свое изобретение, но местные похоронные компании восприняли его идею холодно. «Никто не хотел об этом слышать, так что я оставил эту затею».

Собрание начинается вовремя. В зал входят десять региональных управляющих с лэптопами и вежливыми выражениями на лицах. Вииг-Масак начинает говорить о различии между органическими и неорганическими останками и о том, что останки после кремации имеют низкую питательную ценность. «Если мы сжигаем останки, они не возвращаются обратно в землю. Но мы вышли из природы и должны в нее вернуться». Публика слушает с уважительным вниманием и спокойствием, за исключением меня и моего переводчика, перешептывающихся в дальнем углу, как плохо воспитанные школьницы. Я замечаю, что Хелсинг что-то пишет. Сначала мне кажется, что он делает заметки по поводу доклада, но потом он складывает листок пополам и, когда Вииг-Масак поворачивается к нему спиной, подталкивает его к человеку, сидящему напротив, который незаметно засовывает его под свой компьютер.