Кадавр. Как тело после смерти служит науке - Мэри Роуч

Кажется, она за несколько лет сделает то, чего приверженцы кремации добивались целое столетие.

Это особенно впечатляет, поскольку ее предложение чрезвычайно близко идеям доктора Джорджа Хая. Скажем, умирает человек в Упсале, а перед смертью оставляет завещание: «Я хочу, чтобы меня похоронили экологическим способом замораживания-высушивания, если этот метод станет доступным на момент моей смерти». (Оборудование для этого способа утилизации тел все еще разрабатывается; Вииг-Масак планирует, что все будет готово примерно в 2003 г. ^[63]) Тело человека отвезут в учреждение, купившее лицензию на использование технологии Promessa. Его поместят в бак с жидким азотом и заморозят. Отсюда тело поступит в другую камеру, где его раздробят ^[64] на мелкие кусочки размером с частички гравия либо с помощью ультразвука, либо путем механической вибрации. Эти все еще замороженные фрагменты высушат и используют в качестве компоста для посадки мемориального дерева или кустарника в мемориальном парке на церковном кладбище или в семейном саду.

Разница между Джорджем Хаем и Сюзанной Вииг-Масак заключается в том, что Хай стремился к практичности, хотел найти способ полезного использования мертвых тел. Вииг-Масак движет не утилитаризм, а идея охраны окружающей среды. А в некоторых частях Европы идея охраны окружающей среды имеет не меньшую силу, чем религия. По этой причине, я думаю, у Вииг-Масак может получиться.

Чтобы понять ее идею, нужно взглянуть на ее компостную кучу. Она находится за сараем, на том гектаре земли, который Вииг-Масак и ее семья снимают на острове. Она демонстрирует гостям свою компостную кучу с таким видом, с каким владельцы дома в Америке показывают новый домашний кинотеатр или отметки младшего сына. Это ее гордость и, не будет преувеличением сказать, ее радость.

Она засовывает в кучу совок и поднимает комок компоста. Он состоит из смеси множества разнородных фрагментов и напоминает лазанью, приготовленную ребенком без наблюдения взрослого. Она показывает перья утки, умершей несколько недель назад, раковины мидий, которых ее муж Питер разводит на другой стороне острова, капусту из недоеденного на прошлой неделе салата. Она объясняет разницу между гниением и компостированием, а также рассказывает, что у человека и у компоста одинаковые требования: кислород, вода, температура около 37 °С. Она делает особый акцент на то, что все мы — Природа, все сделаны из одних и тех же основных элементов и имеем одни и те же основные нужды. Мы на самом базовом уровне ничем не отличаемся от уток и мидий, а также от капусты из салата, приготовленного на прошлой неделе. Поэтому мы должны уважать Природу и, когда умрем, вернуться обратно в землю.

Как будто почувствовав, что она и я, возможно, довольно сильно расходимся во взглядах, она спрашивает, делаю ли я компост. Я отвечаю, что у меня нет сада. «А, понятно». Она обдумывает этот факт. У меня возникает ощущение, что для Вииг-Масак это не объяснение, а скорее признание в совершенном преступлении. Я чувствую себя капустным листом из салата, приготовленного на прошлой неделе.

Она возвращается к компосту. «Компост не должен быть уродливым, — говорит она. — Он должен быть прекрасным, романтичным». Что-то подобное она чувствует и в отношении мертвых тел. «Смерть — это возможность новой жизни. Тело превращается во что-то иное. Я бы хотела, чтобы это иное было как можно более позитивным». Она рассказывает, что люди критикуют ее за то, что она приравнивает мертвых к садовым отходам. Она видит проблему с другой стороны. «Я бы сказала так: давайте поднимем садовые отходы до высоты мертвых тел». Она имеет в виду, что ничто органическое не следует воспринимать в качестве мусора. Все следует пустить в переработку.

Я жду, когда Вииг-Масак положит на место совок, но она подходит ближе. «Понюхайте это», — предлагает она. Я бы не осмелилась сказать, что ее компост издает романтический запах, но гнилью он не пахнет. По сравнению со всем тем, что я нюхала в последние дни, этот запах сильнее всего напоминает запах цветочного горшка.

Сюзанна Вииг-Масак не является пионеркой в деле компостирования мертвых. Эта честь принадлежит американцу по имени Тим Эванс. Я услышала о нем, когда была в Университете Теннесси, в группе, занимающейся исследованием разложения человеческих тел. Будучи студентом-выпускником, Эванс изучал компостирование людей как возможную альтернативу захоронения в странах третьего мира, где у большинства людей не хватает денег на гроб или на кремацию. Эванс сообщил мне, что на Гаити или в сельских районах Китая невостребованные тела и тела бедняков часто сбрасывают в общие ямы. В Китае эти тела потом сжигают, используя уголь с высоким содержанием серы.

В 1998 г. Эванс раздобыл тело одного бродяги, переданное семьей для медицинских целей в университет. «Он не узнал, что кончит жизнь как „компостный парень“», — вспоминал Эванс, когда я ему позвонила. Возможно, это к лучшему. Чтобы обеспечить необходимый для расщепления тканей состав бактерий, Эванс закомпостировал тело вместе с навозом и древесными стружками из конюшни. И тут, конечно, возникает вопрос о попрании человеческого достоинства. Вииг-Масак не планирует использовать навоз; она намерена добавлять в каждую коробку с останками «небольшую дозу» лиофилизованных бактерий.

Поскольку человек был закопан целиком, Эвансу приходилось три или четыре раза брать лопату и перекапывать кучу, чтобы обеспечить доступ воздуха. Вот почему Вииг-Масак планирует разбивать тела ультразвуком или механическим способом. Маленькие кусочки легче насыщаются кислородом и поэтому быстрее превращаются в компост, и могут сразу использоваться для посадки растений. Тут, кроме того, делается попытка сохранить достоинство человека и решить задачу наиболее эстетичным образом. «Тело, превращаемое в компост, должно быть неузнаваемым, — сообщает Вииг-Масак. — Оно должно быть раздроблено на мелкие фрагменты. Можете себе представить, что кто-то за семейным обедом говорит: „Иди, Свен, твоя очередь переворошить маму“?»