Просветленные не берут кредитов - Олег Гор

Состояние отстраненности продержалось не так долго, как мне бы хотелось.

Но когда оно ушло, осталось некое внутреннее спокойствие, за которое я и уцепился. Даже сил вроде бы прибавилось, и не столько телесных, сколько душевных, тех, что помогают не стонать и не жаловаться.

Брат Пон продолжал болтать, рассказывал анекдоты о древних просветленных, о том, как те творили дурацкие чудеса и самыми разными способами издевались над простаками. Слушая все это, я время от времени улыбался и даже хихикал — некоторые ситуации напоминали то, что я пережил в Тхам Пу. На ночлег мы остановились задолго до темноты, едва попалось удобное место.

— Мы забрались высоко, так что ночью будет холодно, — заявил брат Пон, когда я со стоном облегчения уселся на поваленное дерево. — Придется устраивать подстилки.

Он наломал две громадные охапки веток, а затем разжег между ними костер.

— Помнится, сегодня ты думал о смерти, о том, что можешь погибнуть в этих горах, — сказал монах, убедившись, что пламя горит ровно.

Под его испытующим взглядом мне стало стыдно, и к щекам моим прилила кровь.

— Так это же прекрасно! — эта реплика застала меня врасплох, как и улыбка на лице брата Пона. — О ней нужно помнить всегда, что она тут, рядом, на расстоянии вытянутой руки, готовая нанести удар.

Я вздрогнул, заново переживая то, что некогда испытал в вате на берегу Меконга, — ощущение холодного, леденящего и в то же время пустого прикосновения к затылку. Оглянулся судорожным движением и вроде бы даже уловил змеящееся, угрожающее движение за спиной.

Но через миг вокруг были только деревья, невысокие, с отслаивающейся белой корой и мелкими цветками того же цвета.

— За всякое дело нужно браться так, словно оно закончится твоей кончиной. Отправившись в это путешествие я, например, простился со своей жизнью… Понимаешь? Да, тебе, кстати, можно говорить…

К собственному удивлению, я ограничился лишь кивком, но ничего не сказал. Похоже, привычка к молчанию начала понемногу становиться частью моей довольно болтливой натуры.

— Смерть пуста, но в то же время она имеет место. Но… — брат Пон сделал паузу, — абсолютно то же самое можно сказать и обо всем.

— В каком смысле? — звук собственного голоса показался мне чужим.

— А в том, что любой предмет, объект или явление, который ты можешь назвать, не существует сам по себе, обусловлен множеством других явлений, представляет собой не более чем крохотный, мимолетный фрагмент в громадном потоке, что не остановить, не задержать. Вот он есть, а в следующий момент сгинули определявшие его факторы, и он уничтожен, распался без следа. Вот костер, он возник оттого, что я принес кучу сухих веток в одно место и поджег их. Прогорят ветки, и он исчезнет, возникнут угли и пепел. Пройдет дождь, и их размоет без остатка, кострище зарастет травой…

— Это… как дхармы?

— Да, аналогия есть, — согласился брат Пон.

— Но как тогда можно существовать в таком мире, где все ненадежно и зыбко? — поинтересовался я.

— По-разному. Можно цепляться за иллюзию и страдать, как делают обычные люди. Можно попытаться отбросить ее, что требует смелости, смирения, упорства и невероятной выдержки. Если добиться успеха, то откроется другой способ существования, тот самый, который невозможно описать.

— Но какая разница, если все пусто, все не имеет значения? Зачем действовать? — продолжал допытываться я.

— Не имеют значения только наши концепции, попытки описать эту реальность. Сама же по себе она наделена громадным значением, поскольку это единственное, что у нас есть, хотя мы и не в силах ее воспринять.

Голова у меня пошла кругом.

— Мы способны постигать лишь образы. То, что за их пределами, нам недоступно. Вот только каждый из этих образов, кусочков общей картины, не важно, что это, человек, жук или червяк, падающий лист или обломок скалы, — отражает остальное. Имеет абсолютно ту же самую ценность, что и прочие, ни один не выше и не значимее другого… Проблемы возникают, когда мы начинаем противопоставлять эти фрагменты, наделять их ценностью: это вот хорошо, это плохо, это полезно для нас, это, наоборот, вредно. — Брат Пон остановился, подкинул в огонь несколько веток, и я сообразил, что вокруг темно, деревья целиком утонули во мраке.

Нога заболела сильнее, накатила усталость, по спине пробежала волна дрожи.

— Слышал ли ты легенду о сети Индры? — спросил монах, не глядя в мою сторону: пламя отражалось в его глазах, и казалось, что в каждом танцует крохотная огненная змея.

Я покачал головой.

— Она была сплетена из миллионов драгоценных камней, столь безупречных и хитро расположенных, что каждый из них отражал все остальные камни и сам в них отражался…

Образ исполинской сети из алмазов и изумрудов заполнил мое сознание — сверкающая, колоссальная, затмевающая небо.

— Пора спать, — объявил брат Пон внезапно. — Если нет вопросов, то замолкай.

Вопросы имелись, но я не был уверен, что смогу сформулировать их четко, и поэтому ничего не сказал.

На свою охапку веток я улегся, надеясь сразу же уснуть, но вскоре стало ясно, что ничего не выйдет: конечность мою дергало, как больной зуб, накатывали волны жара, сменявшиеся холодом, от которого я трясся и едва не клацал зубами.

Пригодилось бы одеяло, но где я мог его взять?

Почему мы отправились в этот поход вообще без всего, разве брат Пон не знал, что в горах бывает холодно?