Тайны Французской революции - Эжен Шаветт

– Какой другой? – спросила Елена.

– Так вы не помните, что я вам говорил? Кроме этого великана я принял в свой дом еще преследуемого вандейца. Сегодня утром республиканцы обшарили здесь каждый угол, но не нашли его. Теперь, должно быть, молодец соскучился в своем тайнике и просит выпустить его на свет божий.

– Так отворим ему, – сказала мадемуазель Валеран.

По приглашению Елены Генюк поднялся со скамьи, чтоб идти освобождать заключенного, но прежде чем он успел сделать движение к его убежищу, Шарль быстро сказал ему: – Не трогайся с места, нет никакой надобности указывать этому громадному черту потаенное место.

– Ты ему не доверяешь?

– Боюсь, что синие правы, уверяя, что это отъявленный мошенник.

– Можно выдать его, и они тогда меньше будут наблюдать за моей избушкой, а я тем временем помогу бежать другому.

– Фи! Измена – скверное дело, даже с подобным негодяем. Пусть он сам освободит нас от себя, спровадим его отсюда.

Во время этого короткого разговора, которого он не мог понять, Барассен, бледнея и дрожа, прислушивался к ударам, раздававшимся все чаще и сильнее, и, как казалось ему, шедшим снаружи.

Шарль подошел к нему.

– Вот и синие, – сказал он по-французски. – Ты мечтаешь о встрече с ними?

– Черт их побери! Нисколько! – ответил Барассен, забывая о своем графском звании.

– Я тебя спрашиваю потому, что республиканцы бегают по всей стране, повторяя везде, что отыскивают какого-то негодяя, чтоб отослать его к Фукье-Тенвилю, который хочет поболтать с ним с четверть часочка.

– Да очень скверные четверть часочка! – прошептал гигант.

– Кажется, этот бандит высокого роста… как ты, так что немудрено принять тебя за него. Итак, если хочешь воспользоваться хорошим советом…

– Каким?! – спросил тот поспешно.

– Проскользни через двор и беги в поля, пока синие не выломали дверь.

– С удовольствием… с величайшим удовольствием.

Шарль сделал знак крестьянину, и тот отпер дверь на двор.

Барассен бросился вон, но, дойдя до порога, обернулся и нагло заявил:

– Если я бегу, то единственно для того, чтоб не погибло со мной имя моих предков, потому что я последний в своем роду.

И он скрылся в темноте.

Генюк приладил за ним задвижку.

Елена ни слова не проронила при этом разговоре. Стряхнув с себя тяжелое чувство, рожденное рассказом о Марии-Антуанетте, она принялась разглядывать гиганта и скоро отгадала настоящую личность под украденным титулом. Она поняла мысль проводника, желавшего удалить свидетеля, который мог бы стать доносчиком в минуту опасности, стараясь тем спасти себя.

Все трое прислушивались сначала к стихающим шагам обманщика-Барассена.

– Лишь бы он не вздумал спрятаться в твою повозку вместо того, чтоб бежать, – сказал крестьянин проводнику.

– Нет. Наш господчик понимает, что ему не поздоровится в нашем краю, и воспользуется ночью, чтоб улепетнуть подальше.

– Скорей же к потаенному месту! – вскричала девушка.

– Тем более что молодой человек, по-видимому, теряет терпение, – ответил Генюк.

– А! Это молодой человек? – спросил проводник.

– На вид ему не больше двадцати четырех.

– Он ранен?

– Немного контужен. Куда больше он изнемог от голода и усталости. Два дня он уже просидел там и почти все время спал от утомления. А теперь, вероятно, голод разбудил его.

Говоря так, бретонец подошел к широкому камину и отгреб лопаткой к стороне золу и головни.

– Он там, внизу, – прибавил он. – Некоторые устраивают потаенные места за стеной камина, но синие знакомы с этой хитростью. Поэтому я устроил свое убежище под самым камином. Вчера они грелись три часа, не подозревая, что под огнем находился один из их врагов.

– Но он там изжарится совсем? – спросил проводник.

– Нисколько. Камин прилегает к толстой стене, за которой находится погребок, идущий до самой дороги.

– Однако пленник может умереть там с голоду, если его не освободят, – заметила Елена, с нетерпением следившая за всеми движениями Генюка, очищавшего опускную дверь камина.

– Да, – ответил крестьянин, – красивый мальчик, который сидит теперь в западне, легко может погибнуть с голода. Вчера синие сидели у меня на шее, когда я втолкнул его туда и впопыхах не успел даже предупредить, что существует другой выход.

Генюк кончил свою работу. Под золой оказалась крепкая железная пластина.

– Вот! – начал он. – Нам остается только поднять крышку на вот этих двух болтах, и наш юноша может выйти.

Мы сказали, что Генюк не зажигал смоляного факела, – обычное освещение в домах всех бретонцев, – чтоб не привлекать внимания республиканцев. Гости и хозяин довольствовались ярким пламенем камина, но теперь опускная дверь едва освещалась красноватым отблеском перегоревших головней, отодвинутых в угол очага. Вся же остальная часть избы скрывалась в густом мраке. Генюк снял блоки, придерживавшие еще теплую крышку, и поднял опускную дверь с помощью железной рукоятки топора.

Елена и проводник увидели зияющее темное четырехугольное отверстие, над которым шуан нагнулся, говоря: – Теперь, любезный господин, можете выходить. Только не слишком опирайтесь на лестницу, а иначе поплатитесь за свою неуклюжесть.

– Благодарствую за совет, голубчик, – ответил голос из глубины погребка.

На ступенях послышался лязг шпор.

Не успела еще показаться голова, как проводник наклонился к отверстию и произнес: – Тс!

Его чуткое ухо уловило вдали на дороге шум приближавшихся шагов.

– Синие! – прошептал он.

– Они идут в Бен, – ответил так же шепотом крестьянин. – Они пройдут без остановки.

Все встали неподвижно. Патруль подошел к избе.

– Стой! – крикнул голос.

– Они идут сюда, – живо проговорил Генюк проводнику, – тебе есть чего бояться? В порядке ли твой паспорт?

– За себя я не боюсь, но женщина стеснит меня.

В эту минуту дверь пошатнулась под сильными ударами ружейного приклада.

Генюк наклонился к уху проводника и шепнул ему:

– Отправь девушку в погребок.

Не теряя времени на слова, Шарль схватил мадемуазель Валеран и поднял ее.

– Молчите, – произнес он, – или мы погибли!

Спустив Елену в погреб, он придерживал ее до тех пор, пока она не отыскала ногой первой ступеньки лестницы.

За новым ударом приклада в дверь послышался окрик:

– Эй! Кто там! Не подпалить ли нам дом, чтоб разбудить вас?