Тайны Французской революции - Эжен Шаветт

– Ты прав, – отвечал убежденный кавалер.

– Нет, нет, долой полицию из наших дел.

– Так что же предпринять?

– Да что же еще! Искать сокровища! Загребать каштаны из печи руками Точильщика и компании, – отвечал Пьер.

– Да наконец, может быть, этих сокровищ уже не существует. Кто докажет нам, что Сюрко не лишился их каким-то образом перед своею смертью или их не похитил его товарищ… потому что сообщников было два… и ничто еще не доказывает, что из них двоих… Сюрко был хранителем.

Кожоль со смехом слушал друга.

– О-го! – сказал он. – Как любовь и политика плохо сочетаются. Ты из кожи лезешь, мой бедняга, вот уж добрые четверть часа, чтоб доказать следующее: какое дело, что мы потеряем миллионы, выдав Точильщика? Лишь бы моей возлюбленной ничто не угрожало!

– Ах, Пьер! Как это ты можешь так думать? – проговорил Бералек, краснея оттого, что его раскрыли.

– Ну же, трусливый влюбленный, успокойся. Можно все согласить: женщина – спасена, и сокровище – похищено.

– Так ли это? – спросил Ивон с надеждой.

– Хочешь мне предоставить дело?

– Стоит ли спрашивать об этом?

– Так надо принять решение об одном факте… только одном факте… и разгадать его причину, потому что у меня есть подозрение, что факт этот – главное звено всего дела, – сказал граф.

– Какой факт?

– Надо понять, зачем для кого-то третьего устроили комедию двух голов – твоей и твоего дорогого ангела – на одной подушке. Кто этот третий? Вот камень преткновения. Узнай мы того человека, и покрывало тайны спадет.

– Аббат предполагает, что это любовник.

– Э-э, – произнес Кожоль, – церковник идет прямо к цели, он не любит юлить.

– Это невозможно! И доказательством тому – прошлое госпожи Сюрко.

– Пусть так! Уважим ангела.

– Если б ты знал вдову, то ни на минуту не усомнился бы в ней.

– Так разъясни же мне сцену с постелью.

– Да повторяю тебе, что я напрасно искал объяснения этому странному приключению. Посмотрим, испытай свой талант, мой дорогой Собачий Нос, – сказал Бералек с лукавым видом.

Но Кожоль вместо ответа вдруг вскочил, дрожа от какого-то таинственного сильного волнения.

– Что с тобой? – вскричал Ивон при виде этой внезапной перемены.

– Со мной – ничего, ровно ничего, – отвечал граф, снова принимая хладнокровый вид.

– Как же, как же! Ты отчего-то подпрыгнул.

– Да нет же, я просто встряхнулся, чтоб прогнать сон, овладевший мной. Ведь уже день – и я падаю от усталости.

Кавалер понял, что бесполезно сейчас допрашивать друга, и он притворился, что верит объяснению.

– Хочешь, я провожу тебя до постели? – предложил он.

– Да, с удовольствием.

Прощаясь с Бералеком на пороге своей комнаты, Кожоль вдруг спросил с самым безразличным видом:

– Госпожа Сюрко, надо полагать, сохранила еще свою красоту?

– Сохранила! Да разве ты не помнишь, что я сказал тебе?.. Ей не больше двадцати двух лет.

– Ах да! Правда!.. Но меня так одолевает сон! Когда я высплюсь, мы вернемся к этому разговору.

Ивон тоже пошел немного отдохнуть.

Едва проснувшись, он первым делом побежал в комнату друга. Но на пороге его остановил Сен-Режан, подав ему записочку со словами:

– Вот. Кожоль, уходя, оставил вам письмо.

– Как? Ушел? Так он не ложился?

– Через пять минут после того как вы отправились спать, он вышел оттуда.

Письмо гласило: «Точильщик должен мне одиннадцать месяцев заключения. Я иду за расплатой, но будь уверен, что расплата эта принесет мне миллионы».

«Что он предпримет?» – подумал Бералек, удивленный отъездом друга.