Росстань - Альберт Гурулев

Сена заготовили много, но покосы покидать не спешили: на базе сейчас работы почти нет, а тут за день все лишний десяток копен наскребешь. В полдень Северька решил съездить пострелять тарбаганов. Уговорил ехать с собой и Федьку, прижившегося около коммуны.

— К утру вернемся. Может, ночью на барсуков поохотимся.

Старик возражать не стал: скучно парням.

— Только ты запопутьем к сватам заверни. Знаешь ведь, где они косят? А то нехорошо получается.

Северька и сам так думает. Тем более Устя у своих родителей гостит. Усте скоро рожать. От всех работ ее освободили. Уехала она неделю назад.

Друзья заседлали коней получше, закинули за плечи винтовки.

— Чего новую рубаху ты нацепил? — удивился Федька. — Не на вечерку едешь.

Но Северька промолчал. Кому хочется перед справным тестем голодранцем показаться?

Когда жара спала, на бутанах появились любопытные тарбаганы. Пора начинать охоту. Прячась за конями, парни пытались подобраться к зверькам на выстрел, но терпения не хватало. Тарбаган замечал человека, оскорбленно и тревожно взлаивал, прятался в норе. Теперь тарбаган вылезет на свет нескоро; будет лежать под землей, чутко прислушиваться к глухим шагам наверху.

— Давай в соседнюю падь махнем, — сказал Северька. — Через эту сопку перевалим…

— Там ведь крюковский покос нынче. Не туда ли ты метишь?

— И туда надо. Попроведовать.

— А я все думаю, — Федька развеселился, — чего он меня все в эту сторону жмет? Так бы сразу и сказал.

— Ну, а еще о чем ты думаешь?

Федьку лучше не спрашивать. Ответил с готовностью:

— Что забыл Северьян Сергеевич Устю. Стал на своих, на коммунарских, девок заглядываться.

— На кого это еще?

Федька повернулся в седле.

— Говорят, ты на Саньку Силы Данилыча глаза лупишь.

— Мало ли что говорят.

Заметная Санька у Силы Данилыча. Бравая девка. Косища у нее в руку толщиной, до пояса. Лицом аккуратная. Стеснительная больно, но когда признакомится, всем видно: веселый у Саньки нрав. Смешливая. От народа ведь ничего не скроешь. Ласково глядит Санька на Северьку. И парень не отворачивается. Хотя зазря не наговаривали, языками не трепали: никогда их вместе не видели. Только, по разумению баб, все это будет, придет час.

Северьку такие домыслы сердили: лишнее болтают бабы. Все время перед глазами жена стоит. А Санька — Санькой. Малолеток по сравнению с Северькой она. А что верно — то верно: без Саньки скучно у костра, где молодняк собирается вечерами плясать и петь.

Кони постукивали копытами о камни, поднимались в гору не спеша. Да парни и не торопили их. Крюковский балаган увидели издали, сверху. Стоит он одиноко, в небольшом распадке, странно смотреть на это одиночество после коммунарского многолюдия.

Балаган пустовал. Рядом стояла телега, лежали потники, большая лохматая доха. От кострища тянет чуть заметная струйка дыма: спрятавшись в золе, тлеет аргал.

Людей нашли около зарода: Крюковы метали сено. Наверху с деревянными трехрогими вилами стоял почерневший от жары и работы Алеха. Он давно уже заметил всадников, узнал их и теперь с преувеличенным вниманием укладывал сено.

— Бог помощь, — поздоровались парни.

Алеха буркнул неопределенное, но Устя и мать встретили приезжих приветливо. Больше недели не видел Северька Устю. Эх, и дуры же коммунарские бабы: да разве такую забудешь!

— Держись, дядя Алексей, — Федька спрыгнул с коня, — сейчас я тебя сеном завалю.

Он схватил лежавшие на земле вилы и стал подавать на зарод большие охапки остреца.

— Поворачивайся, поворачивайся, — подбадривал Алеху Федька.

Северька тоже не стал глазеть, как другие работают, взялся за вилы.

С помощью парней зарод завершили быстро. Алеха спустился с зарода подобревшим, отошел, осмотрел глыбищу сена со стороны, остался доволен — вершить зарод уметь надо! — и совсем пришел в хорошее настроение.