Росстань - Альберт Гурулев

— С холоду да после бани — первое дело.

Иван встал, поклонился хозяйке, отдал рюмку.

— Так я вот опять про коммуну. Такая уже существует. В Таре. И организовали ее такие же, как мы, партизаны. Не дожидались, когда их подтолкнут, как теленка к сиське. Вот. Ну, а какие выгоды может дать коммуна, судите сами. Землю поднимать артельно легче, косить легче. Да мы кучей-то такие стога наворочаем… Потом, опять же, кто машину один может купить? Да никто.

— Верно, — обрадовался Ганя, — на машине-то ой-е-ей! У Богомякова-то косилка. Так и чешет, так и чешет.

Но на Ганю шикнули: не мешай говорить.

— Правда, некоторые из вас могут сказать, — продолжал Иван напористо, — что я и сам смогу посеять хлеба достаточно. Верно, есть среди вас такие: и кони справны, и плуги во дворах стоят, и здоровьем Бог не обидел. А сосед твой еле до Рождества хлебом дотягивает. Это как? Да если так жить, так нечего и революцию было делать. Незачем помирать нашим товарищам было.

— Что-то ты не то говоришь, — подал голос подвыпивший Алеха, — революция, она, брат, нужна.

— Не нужна! Если один будет брюхо ростить, а другой пустой чай гонять.

Иван сел, огладил больную ногу и сказал уже спокойно:

— Дальше пусть Северьян говорит. Хотели завтра собрание сделать, но уж если разговор зашел…

Северьян развел руками.

— Да что тут еще скажешь? Кто хочет в коммуну — пусть записывается. Землю для коммуны нарежут. Ну, чего еще? Зерном на семена помогут. Завтра в школе проведем собрание. И начнем запись. Может, кто сегодня хочет записаться, так пожалуйста.

Северька вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и коротенький, обгрызенный карандаш.

Устя смотрела на отца. Сейчас он встанет и скажет: «Пишите меня в коммуну».

Ждал и Николай, подбадривающе улыбался. Но лицо у отца было скучное.

— Мать! — закричал он вдруг. — Неси гостям выпить.

Устя встретилась глазами с Северьяном и покраснела.

— Ладно, — махнул рукой Северьян, — приходите завтра на собрание. А перед этим подумайте.

Мужики долго не сидели. Вот так новость привезли из уезда Северька с Иваном. С такой новостью долго не усидишь.

Позднее других ушел Северька. Федька хотел было подождать друга, но, увидев, как тот переглядывается с Устей, ушел один. Парень посидел еще, но отец строго сказал Усте, что надо посмотреть ягнят, дать сена коровам, и Северька тоже стал прощаться.

Когда дверь закрылась, Николай вдруг спросил отца:

— Что ж ты молчал насчет коммуны? Нехорошо вроде получилось.

Старший Крюков ответ уже припас, обдумал.

— Коммуна, она для чего? Я так понимаю, чтоб с нуждой вместе бороться. Вместе — оно легче. А мне зачем в коммуну идти, если у меня нужды нет?

Алеха увидел, что сын хмурится, продолжал, и, как казалось ему, очень убедительно.

— Мне-то, да и тебе какая от этого выгода? Я приведу свою животину — на коней посмотреть любо-дорого, — а другой шелудивую кобыленку. Да ребятишек привезет полную телегу. Правильно это будет для меня? Чего молчишь?

— Сейчас отвечу. Дай только с мыслями собраться. Удивляешь ты меня. По-новому говоришь.

— Чего это: по-новому?

Николай махнул рукой.

— Сам должен понять. Конечно, если ты так настроен, для тебя все слова пустые будут. Только не хочу я, чтобы мне за тебя стыдно было. Не хочу краснеть.

— Кто тебя научил так говорить с отцом? — старший Крюков суровеет, теребит усы, прямо не смотрит.

Николай встал, ходит по избе, поскрипывают половицы. С печи зелеными огоньками кот Тимоха следит. За печкой теленок возится, стучит неумелыми копытцами.

— Не пойму я, что с тобой стало. Почему Советской власти поперек становишься?

Такого отец не ожидал. Стукнул кулаком по столу, из большой миски выплеснулось на стол молоко, потекло по крашеной столешнице.

— А ну, молчать, когда с тобой отец говорит. И ничего, что ты красный командир. Это я-то враг власти, который тебя к партизанам отправил? А девку чуть не на смерть посылал… Такими словами не бросайся!

Алеха налил большую рюмку, разом выплеснул спирт в рот, хрустнул соленым огурцом.

— Ладно, отец, — примирительно сказал Николай, — не будем ссориться сегодня.

Из-за занавески вышла мать, принесла еще одну зажженную лампу: на улице совсем темно стало.

— Чего впотьмах сидите?

С улицы вернулась Устя.

— Пойдем, братка, на вечерку.

Николай обрадовался, стал торопливо собираться.

— Да не спеши, — засмеялась Устя. — Успеем. А мне еще и переодеться нужно.

Старикам не хотелось отпускать Николая на вечерку — только приехал, посмотреть еще не успели, — но промолчали.