Мёртвая рука капитана Санчес - Нина Запольская

– А ваша средневековая арабская поэзия? – вдруг выпалил доктор Легг, словно не выдержав.

Тут он в конец смутился, но всё-таки произнёс, хоть и сковано:

– О, сколько вас, подобно мне, израненных, убитых

Девичьей шеи белизной, румянцем на ланитах.

И блеском этих глаз, больших, как у степных коров, –

Вконец измучен, из-за них погибнуть я готов.*

Капитан и «прекрасная госпожа»-мистер Трелони удивлённо посмотрели на доктора. Платон запнулся, а потом перевёл слова доктора, который покраснел и опустил глаза. Один только Иусуф ибн Хамдис не заметил всеобщего замешательства. Он, почему-то, наоборот, словно загорелся изнутри и сказал даже с воодушевлением:

– Ах, друзья мои, какие любовные газели я писал в юности, подражая аль-Мутанабби!

И тут он неожиданно стал что-то ритмично проговаривать нараспев. Платон, помолчав немного, медленно стал переводить:

– В разлуке давно мы…

Из глаз моих слёзы рекою текут…

Я ночи не сплю, умирая…

Когда мы расстались – я с сердцем простился…

И вот я один, без надежд и без сердца…

И длится тоска.

Присутствующие молчали, поражённые.

– Трудно сказать, кто из вас больший поэт: наш достопочтенный хозяин или принц Мугаффаль. Перевести стихи на другой язык – это значит написать их заново, – провозгласил капитан.

Выслушав перевод слов капитана, Ибн Хамдис опять заговорил с пылом, раздражённо махнув танцовщице рукой, прогоняя её прочь вместе с музыкантами:

– Вот, что я сделаю!.. Я воспою свою любовь к умершей Ясмин в стихах!

– Очень достойное проявление вашего горя, уважаемый Ибн Хамдис, – сказал капитан.

– И необычайно сложное… Воистину это подвиг любви, – добавил доктор Легг.

И даже закутанная фигура «прекрасной госпожи» склонила голову, словно выражая своё восхищение перед решением хозяина дома.

С этого дня Ибн Хамдис стал писать стихи. Он выходил из своих покоев только к трапезе, но он выходил теперь трезвый, с лихорадочно горящими глазами – чувствовалось, что он был упоён.

Успокоенные джентльмены пару раз посетили город, который поразил их низкими домами без окон, сложенными на сухую из плитного камня, невысокой, квадратной в плане мечетью, стоящей у неширокой реки, и обилием зелени. В городе имелось много мелких колодцев, наполненных неплохой, чуть солоноватой водой, и много садов, перемежающихся финиковыми пальмами. Всё это орошалось речной водой посредством черпальных колёс, которые приводились в движение животными или рабами. Была весна, и узкие улочки Атара заросли травой, и в этой траве, прямо на улицах, паслись козы, верблюды и овцы.

Бонтондо и матросы весело проводили целые дни в городе, возвращались они поздно. Но когда как-то раз Ибн Хамдис попросил Бонтондо погадать ему снова, тот с большим достоинством ответил, что после того, как он, Бонтондо, предсказал ему, Иусуфу ибн Хамдису, такие несчастья, он, Бонтондо, оставил искусство гадания на кофейной гуще и больше не вернётся к этому занятию впредь… Никогда-никогда…

И все вздохнули с облегчением и успокоились, было, как вдруг…

Как вдруг на закате третьего дня пребывания наших героев под гостеприимным кровом Ибн Хамдиса, у ворот этого крова раздался грозный стук. Выбежавшие за ворота слуги вернулись назад с посланником от самого адрарского эмира.

Посланник провозгласил:

– Эмир Сиди Ахмед Тадж-аль-Мулук, да продлит Аллах к нему навсегда свою милость, спрашивает у принца Мугаффаля Абул-л-Фараха: «Не отдохнул ли уже принц с дороги и не посетит ли он дворец эмира завтра пополудни?»

От себя же посланник, прежде чем удалился, бросил коротко:

– Это приказ!

Капитан увидел, что Платон посерел лицом.

****