Державы верные сыны - Владимир Бутенко

Татарский стан раскинулся вдоль берега Малки. Как никогда войско калги Шабаз-Гирея было разноплеменным. Добровольно в него вливались всё новые отряды и отрядики окрестных гор и земель. Вопреки заверениям о нейтралитете, данным российской императрице, сторону крымчаков приняло немало ногайских мурз. Вместе с ними переметнулись к калге другие народности: темиргойцы, бесленейцы и алтыкизеки. Но главным пополнением армии была кабардинская конница, отлично вооруженная и неудержимая.

На совете у Шабаз-Гирея в тот день, когда отмечали православные Троицу, присутствовали командиры всех сводных подразделений, включая и сотню некрасовских казаков. Их есаул, Захар Агафонов, молча слушал обсуждение плана нападения на Моздок. Кабардинцы во главе с Кургокой Татархановым не предлагали, а требовали немедленно начать приступ на крепость! И сам вероломный владетель, и авторитетный Баматов, и Хамурза Асланбеков приводили доводы о необходимости разорения Моздока.

– С появлением этого гнезда шайтана в Кабарде не стало покоя! – разгорячено твердил Татарханов, жестикулируя и по привычке поддергивая рукава черкески, расшитые позолотой. – Это наша земля, наши угодья и наш народ! А его разбивают русские, обращают в свою веру, подкупают деньгами и льготами. Рабы выходят из повиновения. Осетины и ингуши все чаще захватывают наши пастбища, а на их защиту выступают гяуры! Не мы пришли к ним, а русские появились здесь и хотят подчинить себе! Я бывал в их столице. Меня пытались купить! Но сердце, принадлежащее Аллаху и родине, не продается. Мы – подданные крымского хана.

– Я поддерживаю слова уважаемого владетеля! – заявил престарелый и чтимый всеми Касай Атажукин. – В покровительстве у России много лет находились калмыки. А теперь они бежали в Китай, потому что подверглись притеснениям русских. Калмыки знали, куда бежать. А нам? В горы уходить? Мы должны остановить русских на Тереке! И начинать надо с разрушения с Моздокского городка!

Шабаз-Гирей, полный, приземистый, с заостренной бородкой, точно брал на прицел выступающего своими цепкими зелеными глазами и внимательно выслушивал, не торопясь с ответом.

Несколько командиров, в том числе черкесы и кумыкский салтан, высказались за первоначальное разорение казачьих станиц, с тем, чтобы у осажденных в крепости не появилось подкрепление.

– Эти казацкие селения сами сдадутся! – возразил Татарханов. – Когда мы обложим крепость, русские запросят пощады. Вспомните, год назад мы собрали двадцать пять тысяч воинов, чтобы разбить корпус Медема. Но этого не сделали по малодушию, потому что генерал-майор вернул нам пленных. На этот раз отступать нельзя!

Совет затянулся до вечера. И оставалось последнее слово за главнокомандующим, крымским калгой. Но Шабаз-Гирей не спешил с выводом, тщательно обдумывал сказанное другими.

Травянистая лесная поляна, на которой полукругом сидели военачальники, прежде освещенная солнцем, покрылась синей тенью. Пахнуло из ельника хвойной свежестью. Разноголосо и весело разливались на закате птицы.

Калга молчал, наблюдая за тем, как мягко и покойно покидал землю этот день, и начиналось таинство прихода ночи…

– Властью, данной мне крымским ханом Девлет-Гиреем, повелеваю! – произнес он, подняв голову. – Ранним утром выступать походным порядком к Моздоку. И стать на виду у русских, чтобы показать нашу силу и навести на них страх. А затем меньшей части держаться у крепости, пока большая часть не истребит казачьи селения. А после этого, соединяясь, мы начнем штурм или затяжную осаду!

Решение калги всех устроило. Мурзы, владетели, уздени разошлись, воодушевленные и повеселевшие. Война с неверными, о которой уже два года помышляли в Кабарде, начиналась завтра…

После намаза и ужина со своими приближенными калга уединился в шатре и приказал привести пленников, чтобы решить их судьбу. Вначале, когда доложили о пленении узденя и русского унтер-офицера, он хотел было казнить их тотчас. Смолоду отличался Шабаз-Гирей замкнутостью, потому постоянно как бы оттеснялся на вторые роли. Но теперь он находил странное удовлетворение в том, что мог давать приказы и, по своему усмотрению, лишать человека жизни или миловать. В последние дни не давала калге покоя мятежная мысль: а что ежели себя объявить ханом, а Девлета устранить? Но он отгонял ее с суеверным страхом: только бы не заподозрили шпионы брата, оставленные для наблюдения! Да, он достойней Девлета, он полгода в седле и не выпускает из рук оружие. Именно он командует войском, а не Девлет! Почему же все почести не ему?!