Личный враг Бонапарта - Ольга Игоревна Елисеева

Роман с мадам Савари был грубо прерван пожаром. Вернее, явлением Яны. Вернее, Яной на пожаре.

Она все-таки приехала в Париж! Без мужа! Чего следовало ожидать и страшиться.

Беспечный Бенкендорф еще думал, что легко отделался. Но супруги окончательно разодрались в Страсбурге. И графиня, сопровождаемая вереницей бедных родственников, – они же щит ее невинности, гарантия доброго имени, хранители благопристойных традиций – поспешила во Францию.

О чем Бенкендорф не знал до самого праздника шпор, когда неаполитанский посол, подданный Мюрата, не устроил традиционный осенний бал, увив галерею лозами винограда и покрыв просмоленным холстом, расписанным под потолок. Посольский особняк не мог вместить всех желающих. И, во избежание жары, духоты, толкотни, решено было танцевать на открытом воздухе. Хрустальные люстры с сотнями свечей были вынесены из отеля и помещены под полотняный полог.

Русское посольство пригласили в полном составе. Первыми явили себя офицеры, по случаю бала облаченные в белые панталоны и лаковые туфли. За ними топтались дипломаты в круглых очках и цветных фраках. Их заметно презирали. Мундиры теснили белые груди с брыжами.

Туалеты дам были ослепительны. Улыбки рассыпались, как бусы с оборванных нитей. Глаза блестели. Губы нашептывали такты известных мелодий. Знатные гости пребывали один за другим. Прошествовали в парах с мужьями сестры императора. Полина Боргезе, знаменитая яблоком, которое ей вручил Канова за классическую красоту. И ловкая маленькая Каролина Мюрат. Эти принцессы-выскочки вызывали у окружающих такое восхищение, будто никто не помнил, как кровью настоящих монархов запятнали эшафот!

Бенкендорф бесился и утешал себя только скабрезными слухами, которые сопровождали обеих. Де великий скульптор познакомился с прелестями Полины без покрывала. Как будто Елена Прекрасная в нем нуждалась! Де мадам Мюрат закрывает свои объятия только для мужа, и тот каждый вечер на пороге спальни восклицает: «Да был ли на свете монарх несчастнее меня?!»

За августейшей семьей следовали фрейлины, жены новой аристократии – не всегда изящные, зато богато укутанные в коконы муслина, перетянутые нитями жемчуга.

В отличие от них ограбленное, но благовоспитанное дворянство – то, что осталось, конечно, – демонстрировало хорошеньких дочек в платьях без украшений. С кушаками под грудью, с лентами в завитых волосах, с подвижными фигурками-свечками, на пламень которых еще могли слететься генералы его величества.

Вдруг среди приглашенных иностранок и жительниц провинции мелькнуло знакомое лицо. Бенкендорф сначала не поверил глазам. Яна шла, высоко подняв голову, увенчанную диадемой. На открытой шее сверкало ожерелье с крупными бриллиантами. Можно было поклясться, что она надела все золото, которое привезла. И мысленно повторяла слова Наполеона, сказанные еще в Варшаве: «Сама грация!»

Но Варшава не Париж. Рядом с этой девочкой призовые лошадки французского двора не имели никаких достоинств. Но демонстрировали элегантность.

Бенкендорф не стал прятаться. Узнает так узнает. С геройским видом он стоял в живом коридоре, обрамлявшем поток дам, и готов был пожертвовать собой в глазах новых знакомых – раскланяться и поцеловать руку провинциалки.

Но этого не потребовалось. Маленькая принцесса проплыла мимо, даже не взглянув на него.

– Как вам нравится это нежное дитя лесов и болот? – услышал полковник у себя над ухом. Обращались не к нему. Двое дипломатов бубнили по-итальянски.

– Выставка плохо ограненных алмазов? – отозвался второй. – Говорят, сам Бонапарт в походе предпочитал полек.

– На воздухе хочется деревенской еды!

Оба заржали, восхищенные своим остроумием. Полковник подумал даже, не ввязаться ли, ведь, задевая Яну, они позорили и его выбор.

Но в этот момент с дальнего конца галереи донесся испуганный крик. Муслиновая занавеска вспыхнула от свечи. Кто-то, желая прекратить пожар, дернул за ее край. Неудачно. Занавес накрыл люстру. Вспыхнул. Пламя лизнуло тканый потолок и в мгновение ока прокатилось над всей галереей, пожирая лаковых нимф и шелковые гирлянды цветов на колоннах.