Личный враг Бонапарта - Ольга Игоревна Елисеева

Осень 1808 года. Петербург.

Любовники поселились в апартаментах на углу Мойки и Невского проспекта, которые сдавал миллионщик Косиковский. Вернее, Шурка переехал к Жорж. Это была капитуляция. Белый флаг.

Они выезжали вместе, вместе принимали. Держались, как муж и жена. В тех домах, где ей было отказано, больше не появлялся Бенкендорф. В глаза ему завидовали, восхищались смелостью. За глаза смеялись, жалели, называли чувства заблуждением.

Ах, откуда им знать!

Он каждый раз с ума сходил, когда прима уезжала во дворец. Но это случалось все реже. Император был с ней любезен и только. Зазвав первую актрису Франции в Петербург, Александр Павлович отдалил ее на расстояние вытянутой руки. В любой момент приблизит. Если пожелает.

Это устраивало всех, но с каждым днем становилось все понятнее: государь ведет свою игру из улыбок и умолчаний, из намеков и несбывшихся надежд.

– Ты все же должна рассказать мне, о чем говорила с его величеством, – осторожно настаивал Бенкендорф.

– Да, боже мой! О чем же, кроме его сестры? – наконец сдалась Жоржина. – Мой император еще в Тильзите просил царя отдать ему великую княжну Катрин.

– Екатерину Павловну? – И в страшном сне полковнику бы не привиделось такое развитие событий.

– Он намерен развестись с бедняжкой Жозефиной, – пояснила актриса. – У них нет детей. И жениться на принцессе из старого европейского дома. Основать династию.

Эти сведения потрясли Бенкендорфа. Все еще хуже, чем он предполагал!

Между тем успехи возлюбленной больше не утешали его. Слишком многие высокопоставленные поклонники добивались внимания примы. Засыпали подарками, предлагали выступления в загородных дворцах с поздним ужином для актеров и переходящими в ночь развлечениями.

Полковник далеко не всегда мог сопровождать свою голубку. И заметил, что, когда она ездит одна, подарки щедрее. Это особенно бесило, так как он сомневался, за какие именно таланты Жоржину осыпают драгоценностями. О войне со Швецией не было и речи. Бенкендорф боялся оставить свое сокровище без присмотра.

В городе полковника уже считали цепным псом примы. Ее рабом и цербером одновременно.

Однажды, после представления «Семирамиды», на порог Жорж явился длинный рыжеволосый детина и представился лакеем принца Евгения Вюртимбергского, принесшим несравненной царице сцены подарки – перстень с рубином, такого крупного мадемуазель еще не видела – и бархатный кошель с золотыми луидорами.

Жорж приняла игру. Она и виду не показала, что узнает в лакее хозяина. И позволила тому сколько угодно стоять перед ней на коленях и изысканно, как не смог бы ни один слуга, выражать восхищение.

В самый неподходящий момент с дежурства вернулся Шурка. Окинул взглядом сцену. Ни слова не сказал Семирамиде, а лжелакея взял за шиворот, благо тот не открывал инкогнито, и вывел из покоев.

– Ваше высочество, – едва сдерживая злость, спросил он у племянника императрицы. – Что мешает мне спустить вас с лестницы, пока вы в ливрее?

И хотя Бенкендорф не отвесил принцу пинка и даже не кричал на него, на следующий же день при дворе распространились слухи, будто воспитанник Марии Федоровны вышвырнул члена августейшей фамилии с ложа Жоржины.

Такова цена сплетен. Но сама дива дулась на полковника неделю. Ей становилось душно под его присмотром.

* * *