Чекан для воеводы - Александр Зеленский

— Уже добыли, — заверил хозяина Генрих. — Вот только Толстый Фриц не уберегся…

— Пал? — почесывая под мышкой, зевнул Семен.

— Так получилось… — тяжело вздохнул Генрих.

— Ну и ладно… Так ты говоришь, мы победили?! — окончательно просыпаясь, вскочил с постели Семен. — И царь об этом не знает не ведает? Эй, постельничий, одеваться! Я стану первым, кто принесет ему столь радостную весть. А ты все ему подтвердишь, Лысый Генрих, тебя ожидает блестящее будущее! Скорей! Одеваться!.. И умойте моего славного немца! Он это заслужил…

* * *

Брат царя въехал в Кремль, когда туда же через другие ворота прибыл настоящий вестник победы. Именно Шеину повезло быть первым, кого принял в тот день царь, хоть его братец и пытался опередить воеводу хотя бы на минутку.

Узнав подробности о сражении под Добрыничами из первых рук, царь милостиво похлопал по плечу склонившегося перед ним воеводу Шеина и громко произнес:

— Отныне, воевода, будешь ты носить чин окольничего и станешь главным воеводой крепости Новгорода-Северского, сменив там верного слугу нашего князя Ивана Голицына. Он мне понадобится в другом месте… А тебе быть главным воеводой. В помощь тебе даю князя Федора Звенигородского да дворянина Андрея Плещеева. Быть по сему. А победу над вором и расстригой Отрепьевым отметить надлежит славным пиром и непременной пушечной пальбой. А как же?

— Ваше царское величество, — поспешил встрять Семен, стоявший по привычке по правую руку брата. — Пушки палить будут. Но хотелось бы отметить сразу два торжества: вашу победу над супостатом и мою… это… мою свадьбу. Благослови, государь!

— Благословляю, — отмахнулся Борис от надоедливого родственника, который то и дело выпрашивал для себя вотчины да чины. — Но чтобы пушки мне палили исправно!

Отыскав Генриха, Семен Годунов приказал тому немедля отправляться в Пушкарский приказ и присмотреть четыре подходящих орудия, а потом срочно готовить к ним заряды.

— Пальба должна быть нынче знатной, — сказал он в конце.

— Она ознаменует мою свадьбу, а заодно и дарованную нам победу… И не горюй, Генрих! Нынче тебе «вестником» стать не удалось, так что ж! Все в моих… в божьих руках. Скоро ты станешь головой Пушкарного приказа. Я позабочусь об этом…

…Прохор Безверхий в праздничной суете потерял из виду своего молодого друга. Он слышал на главной площади Кремля царский указ о присвоении Шеину чина окольничего и его новом назначении, но поздравить его с этим еще не успел. Поэтому он разослал станичников из охранной сотни на поиски воеводы, а сам зашел перекусить в ближайший кабачок, а заодно слегка отметить успехи в делах службы его «сына». Именно сына, поскольку относился теперь к Михаилу не просто как к потомку бывшего начальника, а как к собственному единоутробному сыну. И хоть имел он уже двух «сынков» — братьев-близнецов Петрушку и Павлушку, оставшихся сиротами еще в раннем детстве, хорошо помнил присловье: «Один сын — не сын, два сына — полсына, три сына — сын». Так вот, Михаил был для него не третьим сыном, а наипервейшим.

Каково же было удивление головы сторожевой службы, когда ему доложили, что воевода Шеин «празднует в соседнем кабаке, наливаясь зеленым-вином и заливаясь горючими слезами».

Перейдя из одного питейного заведения в другое, Безверхий на самом деле обнаружил там своего «наипервейшего», распивавшего с местными пьянчугами-ярыжками зелено вино.

Разогнав пьянь по лавкам, Безверхий примостился рядом с Михаилом и, приобняв его за плечи, самым ласковым голосом, на какой был только способен этот вояка с луженой глоткой, спросил:

— Что ты? Зачем?..

— Это ты, дядька Прохор? — подняв мутный взор на Безверхого, произнес воевода.

— Я, а то кто ж! Почему ты здесь? Все веселятся, а ты плачешь…

— Эх, голова! Не до веселья мне теперь…

— Что так? Поведай, что тебя гнетет, облегчи свое сердце.

— Решился я послать сватов к Мстиславским, хотел дочку их Варвару за себя взять…

— И что? Я хоть сейчас в сваты!.. — приосанился Прохор.

— А перед надумал я повидаться с княжной и объясниться…

— Это совсем не обязательно, — махнул рукой Безверхий.

— Не скажи, дядька! Так я прямо из Кремля, откуда недалеко до дома Мстиславских, пошел в Замоскворечье.

— И что?

— Там к свадьбе готовятся, — обреченно вздохнув, произнес Шеин.

— Так это распрекрасно! Стало быть, князь решил отдать Варвару за… Постой! За кого же он ее отдает? — упавшим голосом спросил Прохор.

— За Годунова! — вскричал Шеин, вконец расстроившись.

— Тихо, тихо, сынок. За какого Годунова? За царя, что ли?!

— За брата царя, — пояснил Михаил шепотом, озираясь по сторонам. — За Семена…

— Вон оно что, — погрустнел Безверхий.

— Потом гляжу, сам князь Мстиславский со своей дружиной в ворота дома въезжает. Радостный такой, целуется со всеми, но больше всех с Семеном Годуновым… Так и оказался я, как в тех присказках: «бел лицом, да худ отцом» и «один и у каши не спор».

— Это ты брось, сынок! Ты не один да и родом своим дворянским можешь гордиться.

— Эх, дядька! Нечем мне гордиться. Гордыня — тяжкий грех, — потупясь, отвечал Шеин.

— Гордыня — да, гордость за предков своих — нет! — не согласился Прохор.

— Убью я его! — вдруг схватился за меч воевода. — Убью Сеньку!..

— Совсем парень с печки брякнулся, — простонал Безверхий, удерживая изо всех сил очумевшего Михаила. — Вон что энти бабы с нами творят!.. Плюнь, сынок. Давай-ка лучше выпьем еще за… победу! А оженить мы тебя завсегда успеем. Это дело нехитрое…

— Выпьем! — согласился воевода. — Наливай!

Безверхий все подливал и подливал «наипервейшему» до тех пор, пока тот не лишился сил, заснув прямо за столом. После этого, пробормотав: «Опасенья — половина спасенья», — вместе с Петрушкой и Павлушкой перенес воеводу в сани и приказал править прямо к новому месту службы Шеина, на Северу, как называли тогда в простонародье Новгород-Северский.