На линии огня - Артуро Перес-Реверте

– Сегодня утром убили одного из моих… Потерял осторожность, высунулся, получил пулю в голову. При нем нашли письмо… Хочешь прочесть?

– Конечно. Только тут темно.

– Пойдем. Пригнись.

За бруствером Баскуньяна зажигает электрический фонарь, льющий слабый желтоватый свет. Пато разворачивает лист бумаги, исписанный округлыми корявыми буквами. Уголок выпачкан засохшей кровью.

Дорогой отец!

Мне очень хочется чтоп это все закончилось и я мог вернуться домой да свести щеты с теми сволочами, что собрали нас вместе и насыпали нам крошек, и вы оказались под властью этих проходимцев, до которых пули не долетают, они ведь пьют хорошее кофе и даже на машине раскатывают, и знать не знают, как солоно нам здесь приходится и как все несправедливо устроено, вот как с одним пареньком, что просил отпустить его проведать больную мать, а когда не разрешили, перебежал к фашистам и ему повезло, потомушто двоих других, когда те попытались зделать то же самое поймали и два дня назад расстреляли.

Мне очень жалко дядю Андреса, которого убили ополченцы, потомушто он никому зла не делал, но когда мы вернемся, они за все заплатят, и мы убьем их всех, потомушто они обжираются покуда вы помираете с голоду, как написала мне сестра, что когда женщины пошли к алькальду просить хлеба, этот гад обозвал их фашистами а у самого хлеба вдоволь и из отборной притом пшеницы.

Раз уж о том зашла речь, скажу еще, что сестра моя Андреа написала, что о прошлом годе у брата моего двоюродного Косме, как и у вас, забрали 9 фанег^[63] пшеницы. В следующий раз если придут, отдубасьте их хорошенько, потому это зерно нелегко мне далось, а у нас в Республике кто не работает, тот да не ест или пусть здесь с нами вместе ее защищает, потомушто надо вовсе совесть потерять, чтобы сына посылать на бойню, а отца с матерью морить голодом.

Пато возвращает письмо капитану, а тот гасит фонарик. Они встают.

– Поверить не могу… – в смятении начинает девушка.

– Да ладно, – прерывает ее капитан. – Я не собираюсь это обсуждать. Правда не собираюсь. Просто хотел, чтобы ты это прочла.

– Зачем?

– Есть письма, которые надо прочесть… Впрочем, едва ли оно прошло бы цензуру.

Долгое молчание.

– Дело в том, что правда не всегда революционна, – спустя мгновение добавляет Баскуньяна.

– Я уверена, они будут храбро драться, – только и может вымолвить она.

Ей кажется, что в ответ Баскуньяна издает какой-то негромкий, приглушенный смешок, но она в этом не уверена.

– По крайней мере, достаточно храбро, чтобы сохранить лицо. Я постараюсь, чтобы они смогли это сделать. А потом…

Он снова умолкает, и Пато смотрит на его силуэт в темноте:

– Что потом?

– Вполне очевидное: генштаб сообщит, что во время нашего продолжающегося наступления на Эбро части, расположенные в секторе Кастельетс-дель-Сегре, осуществили тактический маневр и, нанеся противнику серьезные потери, отошли на заранее подготовленные позиции…

На этот раз молчание еще дольше. И когда уже кажется, что Баскуньяна ничего больше не скажет, он произносит:

– Я надеюсь, что в следующий раз мы встретимся уже на том берегу реки.

Ночь уже окончательно вступила в свои права – не видно ни высоты, ни кладбища. Темные силуэты движутся по Рамбле, и невидимые для противника маленькие костры освещают их сзади. Сквозь запах дыма, горящего хвороста, сырой мешковины пробивается другой – более приятный.

– Так пахнет чудо, – говорит Баскуньяна. – А верней, суп. Пойду удостоверюсь.

Через мгновение он возвращается и почти ощупью передает Пато металлическую плошку. Руки их соприкасаются.

– Бобовый, на свином сале… Сгодится, по крайней мере, обмануть голод.

Девушка пробует горячий, бодрящий суп, а с позиций франкистов снова доносится песенка: