Эдгар Аллан По и Лондонский Монстр - Карен Ли Стрит

Поспешите оставить след в истории, мистер По. Время не ждет.

За сим остаюсь искренне ваш,

Джордж Ринвик Уильямс.

Уильямс?! Но как же так? Это было невозможно, однако почерк, безусловно, принадлежал Уильямсу. Но я отчетливо видел и помнил человека, распростертого на полу часовни в луже крови. Это был он – Уильямс, портье из «Аристократической гостиницы Брауна», улыбавшийся мне в лицо, подавая почту, а за спиной – шпионивший за мной и замышлявший убийство. Как? Он был мертв. Он не дышал, и сердце его не билось. Клинок Дюпена пронзил его, словно ту самую восковую куклу, но на этот раз жертва уж точно была из плоти и крови…

Внезапно мне все стало ясно! Наука графология говорит, что «Молитва» Курвуазье была написана левшой, как и рекламное объявление «Аристократической гостиницы Брауна». Об этом же говорил и Дюпен. И оба мы совершенно упустили из виду эту ключевую улику… Я вспомнил, как портье – неразговорчивый черноволосый и черноглазый человек – рисовал для меня импровизированную карту, маршрут до Саутгемптон-уэй, неуклюже изогнув левую руку, чтобы не размазать чернила. Обычно этот портье дежурил по ночам, и мы нечасто видели его, но он, определенно, был того же сложения и роста, что и писарь с профессором и доктором Уоллисом. Все это был он, мой враг, только под разными личинами! Мертвый же человек в часовне был его коллегой, работавшим по утрам. Возможно, Уильямс заплатил ему за пособничество, а может, он был втянут в это дело обманом – неважно. Это пособничество он искупил собственной жизнью.

Я вспомнил утро моего отъезда из Лондона и сердечное прощание ночного портье. «Что может быть важнее семьи?..» Я вздрогнул от мысли, что безобидные слова вежливости на самом деле могут обратиться страшной угрозой.

Спал я той ночью плохо. Каждый скрип, каждый шорох заставлял вскакивать в постели. То же повторилось и следующей ночью, и той, что настала за ней. Как ни старался я выкинуть угрозу Уильямса из головы, она не покидала меня, точно наваждение. И чем больше я старался скрыть свои тревоги от Сисси, тем больше страдал. Мое настроение становилось мрачнее и мрачнее с каждым днем. «Nemo me impune lacessit»… Эта угроза терзала меня. И день за днем я возвращался к этим проклятым письмам, пока не понял, что должен избавиться от них. Но разве я мог предать их огню, утопить в Скулкилле, закопать в лесу? Нет, не мог. Рука не поднималась.

Поэтому я схоронил письма в той самой шкатулке красного дерева, присовокупив к ним и темно-синий глаз. Выломав из пола спальни три половицы, я уложил шкатулку в проем между лагами, а потом уложил половицы на место, да так искусно и хитро, что отныне мое проклятое наследие надежно укрыто от любопытных глаз и от меня самого.

* * *

Как я уже говорил, я вполне спокоен и ясен умом. Если все вокруг – сияние солнца, звон чашек о блюдца и вилок, ложек и ножей о тарелки – и кажется мне слишком резким, то это лишь из-за безобидной обостренности чувств. Нет, я не повредился умом. Каждый вечер полон забот – я защищаю нас от неминуемого. Я проверяю, надежно ли заперты ставни, хранящие нас от самой тьмы ночи. Лежа в постели, я не спускаю глаз с теней на стенах и чутко прислушиваюсь, не вползает ли зло в наш добрый маленький дом.

С наступлением утра я шепчу себе: «Ты в безопасности» – и стараюсь забыть о навязчивых тревогах. На свете есть тайны, разглашать которые не позволено, и я поклялся перед призраками тех, кто предшествовал мне, что все, записанное на этих страницах, ляжет со мной в могилу. Уверен, это самое мудрое решение за всю мою жизнь.