Цветы всегда молчат - Яся Белая

– С удовольствием, – самодовольно ухмыльнулся Адам, магией наряжая Джози в изящное синее платье. Когда туалет был завершен, Мастер-Дракон поклонился, а после сказал:

– А теперь, моя дорогая, может, познакомимся поближе? Все-таки вы – моя невестка.

Джози с неохотой отстранилась от Ричарда, спрыгнула со стола и, легко подбежав к Адаму, залепила тому звонкую пощечину.

– Это вам за Ричарда! И знайте, вы – самый ужасный отец на свете!

Адам не разозлился, а рассмеялся:

– Ну вот и познакомились, – с улыбкой сказал он, – хотя мне несколько обидно быть битым дочерью человека, который предпочел обычную жизнь сану Мастера-Дракона!

– Не смейте трогать моего отца! – уперев кулачки в бока и топнув ножкой, заявила Джози. – И привыкайте, я ведь – ваша невестка!

Адам поверх ее головы бросил вопросительный взгляд на Ричарда, тот лишь самодовольно, как давеча Мастер, ухмыльнулся и развел руками: мол, ничего не могу поделать.

Джози, приметив эти переглядывания, взъярилась еще больше.

– И не смейте чинить заговоры у меня за спиной! А то я ведь теперь умею цвести!

И оба мужчины поспешили ее успокоить, потому что последствия Цветения грозили обернуться катастрофой для ордена…

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год

Когда Гарфилд Айронсайд, державший на руках спящую Латою, достиг последней ступени замковой лестницы и вышел в гостиную, заря уже сменила цвет с кроваво-алого на нежно-пурпурный с мазками яркого золота и разливами лазури. И Колдер понял, что смерть и ночь убрались восвояси, позволив вершиться жизни и дню.

С Гарфилдом, который стал теперь еще и родственником, они любезно распрощались, и Айронсайд, взяв с Грэнвилла заверение, что те с Мейв вскорости навестят своих кузенов, покинул Глоум-Хилл. Колдер же, проводив его, направился в спальню с намерением хоть немного вздремнуть.

Новый день, как всегда, любовно окутывал спящую Мейв покрывалом золотистых лучей, и она сама будто золотилась. Но, сказал себе Колдер, дело вовсе не в солнце. Мифэнви сейчас охватывало другое сияние, тихое и абсолютное, говорившее ему, Смотрителю Сада, о том, что свершилось великое таинство жизни…

Он опустился на колени и дрожащими пальцами провел по нежной щеке. Этой легкой ласки хватило, чтобы Мейв проснулась и подарила ему свой чудесный сияющий взгляд.

– Почему ты выглядишь таким взволнованным? – тихо и удивленно спросила она.

– Потому что, – ответил он, кладя ладонь на ее еще плоский живот, – нельзя делать меня таким счастливым. Я не знаю, куда девать столько счастья!

– Ничего, – нежно улыбнулась она, гладя его по волосам, – вместе мы что-нибудь придумаем. С добрым утром, любимый, и с новой жизнью тебя.

Он бережно заключил жену в объятия, и они оба, будто смешиваясь и растворяясь, слились в поцелуе.

Лондон, клиника Святого Патрика, особая палата, 1878 год

Вардис с волнением ждал пробуждения Фелисите, тщательно обдумывая, что ей скажет, и понимая, что все эти заранее придуманные речи – самая большая глупость на земле. Еще большая – разве что когда врач привязывается к пациентке.

Доругать себя он не успел, потому что девушка очнулась и испуганно посмотрела на него.

Он же нелепо улыбнулся, понимая, что несет форменную глупость, тем не менее сказал:

– Ну, здравствуй, Дурман!

Она мотнула головой, отчего ее волосы прекрасного бронзового оттенка разлились по плечам, и произнесла:

– Вы ошибаетесь, меня зовут Фелисите Бернар. И я очень хочу пить. – Голос у нее был чувственный и слегка охрипший после долгого сна.

Вардис взял со стола графин, налил в стакан воды протянул ей. Девушка взяла стакан с опаской, будто там была отрава, и стараясь при этом не коснуться пальцев мужчины.

– Цветы всегда хотят пить, если преодолевают Увядание…

– О чем вы? – удивленно спросила она, возвращая стакан.

Он улыбнулся, теперь уже устало, и мягко проговорил:

– Я вам обязательно расскажу, мисс Бернар, ведь у нас еще столько времени впереди…

…А разгоравшийся за окном день обещал быть не по-зимнему теплым…