Голос - Кристина Далчер

Я бросаюсь вперед, хотя ноги у меня подкашиваются, но Лоренцо успевает схватить меня за руку и держит крепко, почти причиняя мне боль.

– Нет, – говорит он. – Если она снова заговорит, то следующий удар тока ее просто…

Он гораздо сильнее меня, но я все же вырываюсь и бросаюсь к той женщине, бессильно осевшей на дощатой скамье. В безжалостном резком свете лампы, висящей под потолком, она похожа на выброшенную на помойку старую куклу. В ней не осталось ничего от той Джеки, которую я знала, – той, которая носила тесные джинсы, низко сидящие на бедрах, и пестрые блузки с каким-нибудь диковатым принтом; той, которая, улыбаясь мне из-под челки цвета-сегодняшней-недели, заваривала травяной чай в нашей убогой квартирке в Джорджтауне и сыпала проклятья в адрес «Икеи», говоря, что в элементарной инструкции по сборке купленного там стола не смогут разобраться даже люди с несколькими учеными степенями. Сейчас на Джеки серая хламида того же оттенка, что и ее седые волосы; у нее мертвенно-бледная кожа и только ладони ярко-розовые, стертые до мяса за этот год изнурительной работы, которая, наверно, заставила бы даже самого упертого фермера отказаться от своего участка земли и подыскать себе любую, даже самую нудную, работу, связанную с перекладыванием бумажек с одного края стола на другой. На левом запястье у нее широкий черный браслет-счетчик, а ведь когда-то ее руку украшал магический браслетик с фигурками животных из китайского гороскопа.

– Джеко, – говорю я, нежно касаясь пальцами ее потрескавшихся губ, – ты только больше ничего не говори, Джеко. Не позволяй им делать тебе так больно.

И Джеки Хуарес, та самая женщина, которая, как мне когда-то казалось, способна остановить даже земной шар, безмолвно сползает в мои объятия и тихо плачет.

Дверь у меня за спиной с шелестом закрывается и снова открывается. Мне не нужно поворачиваться, чтобы проверить, кто вошел. Я этого ублюдка по запаху чую.

– Морган, – говорю я и слышу звук пощечины, затем тонкий удивленный вскрик Моргана и металлический щелчок затвора.

Это еще одна вещь, которую я знаю о стрелковом оружии: ты не прицеливаешься и не стреляешь до тех пор, пока не готов убить.

– Осторожней, Морган, – говорю я, по-прежнему обнимая Джеки, – Лоренцо вам нужен. Или, по крайней мере, вам нужны его формулы.

Да нет, формулы ему, конечно же, не нужны: они у него уже есть, он ведь успел выкрасть записи Лоренцо. А я просто пытаюсь выиграть время.

И тут меня вдруг осеняет. Я вспоминаю, как Лоренцо метнулся из той верхней лаборатории к себе в кабинет, чтобы проверить, там ли его записи, а вернувшись обратно, покачал головой, как бы говоря мне, что записей там нет. Однако только что Морган требовал представить ему формулу сыворотки уже к завтрашнему дню…

– Солдат, – говорит Морган, – уберите оружие.

Я выпрямляюсь, оставив Джеки, и смотрю на Лоренцо. Тот стоит как вкопанный и вполне готов получить пулю в обмен на пощечину, которую только что влепил Моргану, и до меня окончательно доходит, что вряд ли Морган тогда сумел найти его записи.

Но кто-то же, черт побери, это сделал?! Кто?!

Этот вопрос гвоздем застревает у меня в голове, но я старательно заталкиваю его в самый дальний уголок на потом и снова поворачиваюсь к тем женщинам, что сидят на скамье.

Лин смотрит на меня, затем на Лоренцо. Рядом с ней, разумеется, Изабель, та аргентино-швейцарская красавица, которая вечно торчала у нас в лаборатории. Она по-прежнему выглядит сногсшибательно, несмотря на то, что уже лишена своих чудесных белокурых волос, которые раньше водопадом струились у нее по спине.

Изабель Гербер.

Она и Лин облачены в точно такие же серые балахоны, что и Джеки, и сидят, прижавшись бедром к бедру и сложив на коленях руки. У обеих на левом запястье широкий черный браслет.