Голос - Кристина Далчер

Но не это меня беспокоит.

Три четверти клеток уже пусты. Но таблички на дверцах остались: ГИББОН, ГОРИЛЛА, ОРАНГУТАН – три из пяти самых крупных обезьян. Верещащие ШИМПАНЗЕ – четвертая группа. Но, похоже, половина клеток с шимпанзе уже пуста.

Я чувствую, что в горле у меня застрял какой-то противный сухой комок, и мучительно его сглатываю. Затем оглядываюсь на Лоренцо. Он так побледнел, что почти сливается с белыми лабораторными стенами. Ну, естественно, ведь его одолевают те же страшные мысли, что и меня.

Значит, они пытаются добиться результатов, работая с человекообразными обезьянами, используя по одной на каждый эксперимент. А шимпанзе, самых близких родственников человека, приберегают на крайний случай.

Или на предпоследний. Пятой разновидности приматов пока в клетках нет. Той самой, к которой они сейчас подбираются. Да, ее пока нет, но при одной мысли о том, что она может там появиться, у меня холодеет кровь.

Пятой разновидностью приматов, гоминидом, является человек. То есть мы, люди.

Колени у меня подгибаются, и я, споткнувшись, влетаю в клетку с табличкой «Эксперимент № 412» – это самец шимпанзе, который весит на добрых семьдесят пять фунтов больше, чем я. Предостережения Лин, которые она без конца повторяла, звучат у меня в голове, как клаксон.

«Никогда, Джин – именно так: никогда! – не подходи к ним близко! Для этого есть техники и зоологи, которые за ними ухаживают. Не корми их, не пытайся их побаловать, не вздумай даже на расстояние плевка приближаться к их клеткам. Всегда старайся находиться на середине помещения. Эти ребята способны и на три фута лапу вытянуть и цапнуть; и, уж поверь мне, они далеко не такие умные, как принято считать». Все это Лин высказала мне еще во время самого первого нашего совместного похода в эту лабораторию, то есть через несколько месяцев после того, как пришел ее грант, позволивший нам купить двух шимпанзе.

«А выглядят они очень умными, – возразила я. – Взять хотя бы вон того». «Вон тем» был четырехфутовый самец Мейсон, одетый в памперс и с наслаждением сосавший фруктовое мороженое на палочке.

«Погоди, детка, вот он оскалит свои клыки, тогда держись, – сказала Лин. – Эти ребята – бомбы с замедленным действием, но без часового механизма. Такого и профессиональный борец, пожалуй, не удержит. Ты когда-нибудь слышала о Чарле Неш?»^[48]

Я покачала головой. «А надо было?»

«Нет. Я вот что тебе скажу: ты вспомни этого парня, Ганнибала Лектера. Вспомни, что он сделал с одной милой медсестричкой, когда на него забыли надеть ту дурацкую хоккейную маску. Так вот, по сравнению с шимпанзе доктор Лектер безвреден, как котенок под анестезией. И ты никогда не поймешь, что это тебя ударило и кто на тебя напал».

Я и сейчас не поняла, что меня ударило, но удар был сильный и пришелся в лицо, и я сразу почувствовала на губах горький привкус железа. А еще я чувствовала, что часть моего скальпа – та часть, которую «эксперимент № 412» злобно, словно с кем-то соревнуясь, тянул на себя с силой грузовика, – то ли обожжена, то ли пробита чем-то острым вроде мотыги. Мои колени звонко берут верхнее «до», с силой ударившись о плиточный пол, и я словно разрываюсь пополам под воздействием двух противоборствующих сил – собственной силы тяжести, тянущей меня вниз, и силы самца шимпанзе, который пытается поднять меня за волосы.

Я слышу какой-то странно слабый и далекий голос Лоренцо. Он кричит кому-то:

– Да сделайте же что-нибудь, черт бы вас всех побрал! Отгоните его к чертовой матери!

Неужели это он мне? Я поднимаю руку к голове, которая горит огнем, и чья-то чужая рука, а может, когтистая лапа, ловко ее хватает, и я думаю: «Ну да, Чарла Неш, Чарла Неш, Чарла Неш», – и это имя превращается перед моим внутренним взором в жуткую картину – у Чарлы Неш отсутствуют глаза, а ее руки выглядят так, словно их совали в мясорубку, и на лице у нее там, где должен был бы быть рот, черная яма.

Тут у меня над головой гремит один-единственный выстрел, и я уплываю куда-то вниз.