Факел в ночи - Саба Тахир

Как и большинство предыдущих ночей, эту я провела почти без сна. Кинан спал рядом, закинув руку мне на бедро и упираясь лбом в плечо. Его тихое дыхание убаюкивало меня, но каждый раз, почти уснув, я тревожно вздрагивала.

Жив ли Дарин? Если жив и если у меня получится его спасти, то как мы потом доберемся до Маринии? Будет ли нас там ждать Спиро, как обещал? Захочет ли Дарин делать оружие для книжников?

Что будет с Элиасом? Элен, возможно, уже схватила его. Или, может, его убил яд. А если он жив, то захочет ли Кинан помочь мне спасти его? Не знаю.

Однако я должна его спасти. Да и других книжников тоже не могу бросить. Не могу оставить их гибнуть во время резни, устроенной Комендантом.

К казни приступят завтра вечером, как сказал Кинан. Багровые сумерки к ночи станут кровавыми.

Я убрала руку Кинана и встала. Натянув плащ и сапоги, я выскользнула из пещеры в ночной холод.

Ноющий страх заполз в душу. Я ничего не знала ни о плане Кинана, ни о том, как устроен Кауф изнутри. Его уверенность немного успокаивала, но не настолько, чтобы верить, что у нас все получится. Что-то во всем этом казалось неверным. Опрометчивым.

– Лайя?

Кинан вышел из пещеры. Рыжие волосы спутались, отчего он выглядел моложе. Он подал руку, я взяла ее и тут же ощутила покой. Какая перемена произошла с ним! Я не могла себе даже представить, чтобы тот мрачный борец, которого я впервые встретила в Серре, так улыбался.

Кинан взглянул на меня и нахмурился:

– Нервничаешь?

– Я не могу бросить Элиаса, – вздохнула я. Небеса, надеюсь, я не совершу новую ошибку. Надеюсь, что настаивая на этом, я не навлеку еще какое-нибудь несчастье. У меня в голове всплыл образ мертвого Кинана, и, содрогнувшись, я отогнала эти мысли. Элиас сделал бы это ради тебя. А проникнуть в Кауф, не важно с какой целью, в любом случае огромный риск. – Я не оставлю его.

Кинан склонил голову, глядя на снег. Я задержала дыхание.

– Тогда мы должны найти способ, как его вызволить, – произнес он. – Хотя это дольше…

– Спасибо. – Я прильнула к нему, вдыхая ветер, огонь, тепло. – Это будет правильно. Я знаю это.

Я ощутила знакомый узор браслета под ладонью, осознав, что как обычно невольно сжимаю его, ища успокоение. Кинан посмотрел на меня. В его глазах сквозило странное одиночество.

– Каково это – когда у тебя осталось что-то на память о твоей семье?

– С ним я чувствую себя ближе к моим родным, – ответила я. – Это придает мне сил.

Он протянул руку, почти коснувшись браслета, но затем застенчиво ее опустил.

– Хорошо помнить тех, кого потерял. Хорошо, когда у тебя есть то, что напомнит о них в тяжелые времена. – Его голос звучал мягко. – Хорошо знать, что ты был… что ты… любим.

У меня на глаза навернулись слезы. Кинан никогда ничего не рассказывал о своей семье, кроме того, что все они умерли. У меня хотя бы была семья, а у него – никого и ничего. Я крепче сжала браслет и, повинуясь внезапному порыву, сняла его. Сначала он как будто не хотел сниматься, но я как следует дернула, и браслет поддался.

– Я буду твоей семьей, – прошептала я и, разжав пальцы Кинана, положила браслет ему на ладонь. Затем сомкнула его пальцы. – Ни матерью, ни отцом, ни братом, ни сестрой, но все же семьей.

Он порывисто вздохнул, глядя на браслет. Темно-карие глаза затуманились. Мне захотелось узнать, что он чувствует, но я не стала нарушать молчание и расспрашивать его. Он неспешно, с почтением надел браслет на запястье.

Внутри меня разверзлась бездна, как будто последняя частичка моей семьи исчезла навсегда. Но меня утешало то, с каким благоговением Кинан смотрел на браслет. Как будто это самое ценное, что ему когда-либо давали. Он повернулся ко мне, обнял за талию и, закрыв глаза, склонил голову.