Теплая Птица - Василий Гавриленко

Бросился к двери. Ударил ногой по плотно сбитым доскам.

– Эй, там, выпусти меня.

Тишина.

– Выпусти, гад!

Ударил плечом.

Тишина.

Конечно, конвоир ушел восвояси, – в падлу стоять на морозе.

Я обрушил на дверь очередной удар, и заметался по комнате.

Марина!

Я свихнусь здесь.

Упал на кровать, лицом в соломенную подушку. Плесень.

Надо было идти с Олегычем и Шрамом. Что мне теперь делать? Как пережить эту ночь?

Или, может, уже утро, там, снаружи? И только здесь ночь?

Мало-помалу усталость одолела (сказались несколько тревожных дней).

Серая пелена застлала глаза, затем она расцветилась.

«Широкая площадь. Эшафот. На эшафоте – стеклянная банка. В банке – Серебристая Рыбка. Плавает кругами, шевелит плавниками и жабрами. Толпа. Тысячи, нет – миллионы глаз. Ни лиц, ни рук, ни ног – только глаза. И шепоты. Шелест шепотов. «Нам не слышно нового мира, мы хотим жить, как живем». Кроме банки с рыбкой, на эшафоте – виселица в виде креста и два человека. Марина и… И – палач. Вместо маски – противогаз. Вместо топора – сковородка. Совсем не похож на палача. Но я знаю – это он. Сковородка раскалена докрасна, но палач как ни в чем ни бывало, держит ее голой рукой. У Марины собраны в пучок волосы. Лицо усталое и печальное. На ней – куртка Снегиря.

– Казни! – ревет в нетерпении толпа.

– Он ни в чем не виновен, – пытается докричаться до людей Марина, но голос тонет в неистовстве толпы.

– Казни!

Палач смеется. Смех из-под противогаза похож на клокотанье воды в чайнике.

– Доставай его, – бросает палач Марине.

Девушка отрицательно качает головой.

– Давай же!

Она шаг за шагом приближается к банке, достает трепещущую рыбешку.

– Бросай.

Рука Марины разжимается, Серебристая Рыбка летит на сковороду, подскакивает и замирает на красном железе, медленно превращаясь в уголь.

Палач срывает противогаз».

Киркоров!

Я сел на постели.

Совсем забыл про Киркорова!

Я представил: Киркоров и Марина прячутся от особистов в бункере – вдвоем, плечом к плечу, дыханье к дыханию. Рука Киркорова на Марининой талии… Нет, – этого быть не может, она скорее умрет, чем даст этому ублюдку прикоснуться к себе.

Черт подери, да где же утро?!

У двери раздался шум. Я вскочил.

Свет хлынул в комнату, скомкал ночь и отбросил в угол.

– На выход, – сказал появившийся на пороге конвоир. В руке он держал тяжелый амбарный замок.

Мне захотелось броситься на этого человека, обнять его, а затем – убить, или наоборот, – сначала убить, потом обнять.

Конвоир насмешливо оглядел меня.

– Тяжелая ночка?

– Пошел ты.

Он ухмыльнулся, обнажив ряд желтых мокрых зубов.

– Трибунал ждет.

– Мне надо посрать, – буркнул я.

– Валяй. Только скорее.

Сквозь щели в двери дощатого сортира я видел затылок конвоира, видел двух стрелков, стоящих поодаль. Есть ли хоть малейшая возможность сбежать?

Нет такой возможности.

Ну что заставило меня прийти сюда, рисковать Теплой Птицей? Игрок Андрей никогда не поступил бы так.

– Эй!

Доски скрипнули под ударом кулака.

Я отворил дверь и вышел из сортира.

– Руки за спину, – приказал конвоир.

Я повиновался.