Блудный сын, или Ойкумена. Двадцать лет спустя. Книга 2. Беглец - Генри Лайон Олди

Марк завыл, напугав бармена до икоты. В восторге от хозяина, вскочил Катилина – зашипел, зафыркал. Зверь бы зарычал, да ягуары лишены этого таланта.

– Ты что? – изумился Тумидус. – Ты считал, что ты больше не помпилианец? А как же служба?

Кретин, напомнил он себе. При чем здесь служба?!

– Считал, дядя. Ты даже представить не можешь, как я это считал! Ты сдохнешь, если представишь. Я еле сдерживался, чтобы не брать в рабство первых встречных. Это доказывало мой расовый статус. Я нахватал рабов столько, что еле удерживал эту орду на поводках. Так едят, не в силах остановиться. Набирают вес, сидят сиднем, жирные бегемоты, пыхтят, но жуют, жуют…

Марк говорил медленно, с преувеличенно четкой артикуляцией, следя за построением фраз. Так говорят люди, контролирующие каждый свой шаг. Так они говорят, когда напиваются до зеленых чертей.

– Как только я видел кого-то, не принадлежащего к нашей расе, мне хотелось взять его в рабы. Это психоз, господин консуляр-трибун, острый психоз. Я мучился, боялся срывов, заработал бессонницу. Я старался не встречаться ни с кем, кроме наших. Представляешь, я подумывал о самоубийстве! Если бы не дочь…

Если бы не дочь, отметил Тумидус. Другой бы вспомнил про жену.

– И вот, – Марк помахал стаканом, расплескивая пиво, – я помпилианец! Это точно, как в аптеке. Я помпилианец, мой статус подтвержден раз и навсегда. Я помпилианец, – это слово молодой офицер произносил по складам, наслаждаясь каждым звуком, – и я больше никого не могу заклеймить. Не надо сдерживаться. Не надо мучиться. Можно расслабиться. Можно спокойно видеть вудуна, брамайна, варвара, гражданина Тилона, Хиззаца, Борго…

– Только не Борго! – вырвалось у Тумидуса.

– Почему?

– Их нельзя видеть спокойно. Веришь?

– Хорошо, – согласился Марк. – Сожжем Борго кварковыми торпедами. В остальном, дядя, я прав. И ты еще спрашиваешь, почему я счастлив? Я бы расцеловал тебя, да боюсь, ты неправильно поймешь. Лучше я оплачу твою выпивку.

Рабство, подумал Тумидус. Мальчик счастлив. Рабство. Мальчик. Папа Лусэро. Рахиль Коэн. Не надо мучиться. Нейрам Саманган. Можно расслабиться. Скандал. Мальчик. Рабство. Папа. Что-то я упускаю. Что? Оно лежит на поверхности, просто я пьян, я не вижу…

– Рабство! – завопил он на весь бар. – Ну да, рабство!

Бармен помахал ему полотенцем.

– Решили? – спросил бармен. – Так чей я буду раб?

– Ничей, – объяснил ему Марк. – Ты будешь свободный человек на свободной планете. Я просто изобью тебя в хлам. Ты что, не видишь, что у клиента пиво закончилось?

Чудо из чудес, Тумидус-младший был само дружелюбие.

– Рабство, – упорствовал Тумидус-старший. – Рабство и освобождение. Марк, ты гений!

– Я гений, – согласился племянник.

– Мы спасем Папу!

– Мы спасем Папу, – согласился племянник. – А как мы спасем Папу? Мы, гении, все тугодумы.

– Двадцать лет назад, – сказал Тумидус. – Это случилось двадцать лет назад. Ты тогда прогуливал школу, доводя учителей до белого каления, а имперская безопасность рыдала вот такими, – он показал какими, – слезами, ожидая, пока у тебя сойдут прыщи и вырастут мозги. Моя галера стояла на Террафиме, в Эскалоне. Дыра дырой: пророки, фанатики, титулованные козлы с тупыми шпажонками…

Марк наклонился вперед. Взгляд племянника сделался трезвым, твердым и неприятным. Тумидус узнал этот взгляд. Так смотрел он сам два десятка лет назад, так смотрел он и сейчас, когда чуял свежий след добычи. Консуляр-трибун не видел себя со стороны в такие минуты, но ошибка исключалась. Семейное сходство, господа!

– Я знаю, чем славится Эскалона, – бросил молодой офицер. – Дальше!