Механическое сердце. Искры гаснущих жил - Карина Демина

– Простите…

– За что?

– Я… этот запах… напоминает.

– О плохом?

– Да. – Она выдыхает.

Бледна. Напугана. Ее память полна чудовищ… и, кажется, после войны не осталось никого, кто бы мог заснуть спокойно. Хотя Кэри и не была на той войне, ее собственная оказалась не менее кровавой.

Но она молода, а раны заживут.

– Сверр… иногда уходил охотиться… он так называл. А когда возвращался, от него пахло кровью. Ему это нравилось. Я ни о чем не спрашивала. Ему опасно было задавать вопросы. Но однажды он сам рассказал и… и показал. Мы поссорились, и… и он сказал, что если я попробую сбежать от него, то он сделает так со мной.

Она подносит ладонь к лицу, пальцы растопыривает, разглядывает руку.

– Его больше нет. – Брокк не способен защитить ее от памяти и самой себя.

Кэри кивает, но, кажется, не верит.

Молчит.

Молчание становится тяжелым.

Она близка. И просто – руку протянуть. Коснуться, утешая. Обнять. Пообещать, что все дурное, что было в ее жизни, осталось позади… Кэри поверит. Ей хочется верить.

Непозволительная близость желтых глаз.

Непозволительная.

Близость.

– Извините. – Она первой обрывает нить взгляда и отстраняется.

Правильно. Нельзя пересекать границу, им же вычерченную.

И снова стол. Белая скатерть. Серебро. Стекло. Высокая ваза. И темные тепличные ирисы. Пурпур лепестков, теплый багрянец зева. Мягкая зелень толстых стеблей. Кэри разглядывает цветы, чтобы не смотреть на него. А он поворачивается к окну и морщится от головной боли. И забывшись, трет виски пальцами, пытаясь отогнать мигрень.

– Вам плохо. – Кэри встает, она идет.

Три шага всего. Глухой звук – каблучки ее туфель соприкасаются с паркетом. Блестят на полу осколки стекла драгоценными камнями…

– Это пройдет. – Брокк жмурится.

Нельзя отвернуться. И сбегать глупо.

– Закройте глаза, пожалуйста. – Рукав ее платья касается щеки. Холодный шелк. Темно-лиловое кружево, жесткое, словно вырезанное из бумаги. А пальцы мягкие. – Расслабьтесь.

Когда она рядом?

Вчерашний вечер вдруг все изменил. Но Брокк послушно закрывает глаза.

– У Сверра тоже случались головные боли… и раньше, когда он… – Кэри замолкает, но дрогнувший голос выдает ее волнение. – Ему помогало, когда я… хотя, возможно, Сверр и лгал. Ему просто нравилось, когда я рядом.

Печаль. Терпкая, как вчерашнее вино, которое так и осталось недопитым, но боль и вправду отступает.

Кэри массирует виски, касается волос. Прикосновения эти легки, едва ощутимы. От рук ее пахнет травой и еще, пожалуй, весенним дождем, что плавит слежавшиеся за зиму снега, омывает каменные щеки дома, стекла… и самую малость – железом. Пряный аромат. И тянет прижаться к раскрытой ее ладони, пальцы губами поймать…

…друзья так не поступают.

Не стоит забываться.

– Вам лучше? – Она отстраняется, вновь задевая его рукавом.

– Намного.

Уйдет. И вновь наступит тяжелое молчание, которое Брокк не умеет заполнить. Ему не хочется отпускать Кэри, она же, ощущая это нежелание, медлит.

– Быть может… – бросив взгляд в окно, он подал руку, – вы не откажетесь от небольшой прогулки? Дом, я полагаю, вы уже изучили, но есть еще парк и оранжерея…

– С радостью.

Радовать ее легко. И желтые глаза темнеют, обретая медвяный оттенок…

Брокк отворачивается.

Прогулка. Он целую вечность не выбирался из дому, чтобы не по делу, а просто так… день солнечный, ясный, пусть бы и холодный. Ветер пробирается сквозь тонкую ткань пальто, и Брокк ежится, поднимает воротник.

– Тебе не холодно?

Он не знает, как к ней обращаться, сбивается то на вежливое «вы», которое помогает держать дистанцию, то вдруг эта церемонность начинает казаться ему нарочитой, и Брокк отступает.

Путается.

И вновь возвращается к началу. Кэри же словно и не замечает его смятения. А может, и вправду не замечает. Для нее здесь все внове.

– Отсюда дом похож на замок. – Она прячет руки в меховой муфте, и ей к лицу и муфта, и пальто, и рыжая лисья горжетка, и маленькая смешная шапочка, украшенная вышивкой. – Он очень старый?

Здание из красного кирпича. Два крыла, две башни и острая крыша с медным флюгером. Ветра дуют западные, холодные, и на щеках Кэри горит румянец.

– Он начался с западной башни, правда, теперь от нее остался лишь фундамент. Ну и подвалы.

Вне дома просто. Идти рядом, близко, но не настолько, чтобы близость эта ее смутила.

Дорожка. Лужи, в которых отражаются солнце и кривые ветки кленов. Деревья тянутся друг к другу, сплетаются в странное кружево, сквозь которое проглядывает блеклое осеннее небо.

– Весной здесь красиво…

Кэри кивает, останавливается и, подобрав юбки – становятся видны сапожки и тонкие щиколотки, обтянутые шерстяными чулками, – перепрыгивает через лужицу.

– Леди так не делают, да? – Она наклоняет голову, и шапочка съезжает на ухо…

Ребенок.

Она просто-напросто ребенок, которому нужен… кто?

Не муж точно.

– Не знаю. – Брокк, примерившись, перешагивает лужу. – У меня не так уж много знакомых леди.

Кэри отвечает важным кивком.

Дорожка вьется, то исчезая под толстой шубой листвы, которая в дождях утратила осеннее золото свое, побурела, слиплась, то выглядывая, пробираясь под зеркалами луж.

Белые статуи, отмытые дождем, следят за Брокком с каменных постаментов.

– Их привез мой прадед, он работал на Побережье…

…статуи нуждались в реставрации, а парк – в хорошем садовнике.

– А вам доводилось бывать на Побережье?

– Да.

Она замирает перед фигурой шута. Белый мрамор некогда был расписан цветной эмалью, но многие дожди лишили шута красок. Поблек алый колпак, стерлась позолота, и кургузый пиджачок, задравшийся на спине, гляделся грязным. Шут же склонился перед Кэри в поклоне, вытянув руку, словно просил подаяние. Лягушачье лицо его с непомерно большим ртом было уродливо и меж тем очаровательно в своем уродстве.

– И море видели?

Кэри рассматривает шута, а он глядит на Кэри, и в мраморных глазах Брокку видится насмешка.

– Видел.

– Какое оно? – Кэри, высвободив руку из мехового плена муфты, касается облупившихся мраморных пальцев с кривоватыми ногтями.