Метро 2035: Питер - Шимун Врочек

Звук отражался от огромного белого потолка, летел, как в опере. Закрывал пространство, вибрировал в груди…

– Слышите, какая здесь акустика? – сказал Водяник с восхищением. – Потрясающе! Они выстроили здесь целую акустическую систему! Видите вон те экраны? Думаю, здесь все подобрано с расчетом на оперное пение. До мелочей рассчитана акустика помещения, поглощение звуков, да все! Оказывается, это не совсем легенда – про станцию людей, поющих как ангелы.

Иван посмотрел на профессора.

Нет, все-таки из таких людей надо делать тюбинги. Износу им не будет.

Наконец их через путевой туннель провели по коллектору и затолкали в камеру под платформой станции. Дверь закрылась. Иван огляделся. Здесь были брошены на пол матрасы, с потолка свисала лампочка на шнуре. Белый отсвет таял на сетчатке глаза, Иван отвернулся.

В следующее мгновение в камеру ворвался шум и гомон.

Дверь открылась.

После короткой драки в открытый проем закинули Уберфюрера.

Дверь закрылась. Молчание.

– Как ты? – спросил Иван, глядя на распростертого на полу скинхеда. Да на нем живого места нет…

– Даже бить не умеют, – с презрением произнес тот. – Одно слово: бабы.

* * *

– Хоть и бабы, но какие-то здоровенные они, ваши кастраты. – Убер, кряхтя поднялся, почесал затылок. – Тьфу ты. – Он сплюнул красным. – Почему, Проф?

– Очень просто, – сказал Водяник. – Вы в плену заблуждений.

– Ага. – Уберфюрер ухмыльнулся. – Я оттуда и не выходил.

– Итак, – сказал Проф. – При проведении операции в юном возрасте у мальчиков происходит изменение гормонального баланса. Рост костей не подавляется тестостероном, как обычно у подростков, а наоборот – вследствие чего высокий рост, длинные руки, бледная гладкая кожа. То есть все это кастраты обычно получают в наследство от…

– Мясницкого ножа, точно, – закончил Уберфюрер.

– Вы будете меня и дальше перебивать?! – возмутился Водяник.

– Простите, Проф, – сказал Иван. – Он больше не будет.

– Кастраты – высокие сильные люди. Во времена Ренессанса существовал целый бизнес на кастрированных мальчиках. Они пели в церковных хорах, выступали в опере, вели жизнь избалованных вниманием публики звезд. По сведениям историков, в те времена кастрировалось до пяти тысяч мальчиков в год…

Уберфюрер выглядел потрясенным.

– Да пиздец какой-то! Их самих надо бы.

– Единственные дошедшие до нас записи пения кастратов – это пластинка, записанная одним из последних знаменитых оперных кастратов – Алессандро Морески. – Профессор хмыкнул. – Да уж.

– Вы ее слышали? – спросил Иван.

– Да. Ощущения… странные, прямо скажу. А тут услышать вживую… – Водяник задумался.

Иван оглядел компанию. Веселого, прямо скажем, мало. Только вырвались из плена, расслабились – и снова плен. Кузнецов сидел потерянный. Профессор задумчивый. Мандела невозмутимый. Уберфюрер – злой, облизывал разбитую губу и хрустел костяшками.

– Как оно? – спросил его Иван.

– Здорово. Просто слов нет. – Уберфюрер передернул плечами. – Там нас ослепить собирались, а здесь что – кастрировать?

Приятная перспектива, однако.

– Лучше уж ослепить, – пробормотал Иван.

– Понимаю тебя, брат.

Время шло. Зачем их, черт возьми, взяли? Иван начал ходить из угла в угол камеры.

– Долбаная неопределенность, – сказал Уберфюрер вслух. – Ненавижу!

– Я тоже, – поддакнул вдруг Мандела.

Тяжелый взгляд голубых глаз скинхеда медленно, словно входящий в плоть нож, пронзил негра. Уберфюрер повернул голову чуть в сторону, словно расширяя рану, чтобы пошла кровь… и выдернул взгляд. Закрыл глаза.

Мандела пошатнулся.

– Правильно говоришь, – сказал Уберфюрер, сидя с закрытыми глазами.

– А выгляжу неправильно? – спросил Мандела с вызовом. – Ну, извини.

Убер поднял веки.

– Видишь, тебе даже не надо ничего объяснять, – сказал он. – Умничка!

– Иди ты знаешь куда, – сказал Мандела почти беззлобно.

Иван встал между ними.

– А ну хватит! Заебали уже. Мы сейчас в одинаковом положении находимся. И выбираться нам придется вместе – хотите вы того или нет. Устроили тут детский сад, бля. А те, за стеной, слушают и радуются.

– Ну все, понесло в демагогию, – поморщился Убер. Но выступать на время перестал. – Ты бы лучше его спросил, что он на Просвете забыл?

Иван посмотрел на негра. А ведь действительно…

– Да так, – уклончиво сказал Мандела. – Дела.

Иван внимательно оглядел посланца Техноложки и мысленно поставил галочку: выспросить того попозже. Что-то за этим крылось… интересное.

* * *

Через час Ивана забрали на допрос. Два высоченных кастрата – бедра у них были по-женски широкие, походка соответствующая – привели его в крошечную комнатку под платформой. Под потолком горела энергосберегающая лампочка; холодный белый свет ложился на лицо сидящего за столом – тоже кастрат, решил Иван, но такой… молодцеватый.

– Садитесь.

Иван сел. Стул под ним скрипнул.

– Это ваш паспорт? – спросил молодцеватый. Показал Ивану развернутый документ. Фотография там была сделана, еще когда обладателю паспорта было лет семь-восемь. Плохого качества, затемненная.

По этой фотографии с тем же успехом можно было опознать и Убера, и даже Манделу.

– Мой, – сказал Иван.

– Горелов Иван Сергеевич, правильно? – Молодцеватый смотрел с равнодушным, профессиональным интересом. Чем-то он напомнил Ивану Орлова – начальника СБ «Адмиралтейской». Та еще сволочь.

Кулаки сжались.

Что мне ты, подумал Иван. Я с Мемовым глаза в глаза общался. Иван расслабился и откинулся на стуле.

– Отвечайте на вопрос, пожалуйста, – сказал молодцеватый.

– Правильно.

– Что правильно?

– Что я – Горелов Иван Сергеевич. – Иван выпрямился. – Или вас что-то другое интересует? Еще я увлекаюсь коллекционированием открыток с видами на Петропавловскую крепость.

– Не надо умничать, – заметил молодцеватый. – Это в ваших же интересах… Следующий вопрос: на какой станции вы родились?

Иван хмыкнул.

– Я родился до Катастрофы вообще-то. Чем вы хотите загнать меня в угол? Станционным штампом? Это было бы забавно.

– У вас штамп «Площади Восстания», верно?

– И что? Я там оказался после Катастрофы, – соврал Иван. Впрочем, это написано в его фальшивом паспорте, а значит для Горелова Ивана Сергеевича это не совсем ложь. – Это преступление?