Господин мертвец. Том 1 - Константин Соловьев

Дирк двигался, и тело отзывалось удивительно быстро и послушно. Это было приятное ощущение. Обычно оно настигает людей, слившихся со своей работой воедино. Когда кажется, что руки и ноги управляются не головой, а двигаются по собственным, только им понятным траекториям. И движения тела вдруг порождают сложный неритмичный танец, в котором можно скользить бесконечно, ловя чьи-то удары, парируя и отбивая.

В безумной свалке боя, когда даже Дирк уже не понимал, где находится, он вдруг увидел Жареного Курта, который оказался совсем недалеко. Непобедимого «висельника» повалили на землю, и сразу трое или четверо французов сидели на нем сверху, пытаясь пробить шею и соединения доспехов своими кинжалами, похожими на панцербрехеры^[38] старых, давно забытых времен. Мимолетный поцелуй Госпожи, коснувшийся виска, подарил Дирку длившуюся несколько мгновений иллюзию. Он вдруг увидел вместо осыпающихся земляных стен, подбитых досками и щитами, острые обломки замковой стены. Танец боя и смерти остался прежним, но теперь неуловимо изменился. На месте Жареного Курта он увидел поверженного наземь рыцаря в серых доспехах, который продолжал сражаться, залитый кровью своих врагов, и каждый его удар становился для кого-то последним. По нему ползали отвратительные уродцы в легких кольчугах, их кривые сарацинские ножи скрежетали по благородной стали, выискивая в ней слабину. Рано или поздно самый ловкий из них сумеет вогнать лезвие в глазницу шлема – и тогда серый рыцарь обречен. Он был сильнее всех их, вместе взятых, но упав, сделался хорошей мишенью. Иллюзия быстро рассыпалась, он опять увидел осатаневших французов и грязные стены траншеи. Дирк, прорубаясь сквозь шевелящийся вокруг него и под ним живой заслон, подумал, что и тысячу лет назад могло происходить точно то, что происходит сейчас. Меняются декорации, но сцена всегда остается на месте. Впрочем, тысячу лет назад магильеры еще не состояли на службе у Императора. А были лишь отвратительными ворожеями, скрывавшимися от людей в пещерах и штольнях. Дирк отложил эту мысль до тех времен, пока не вернет Жареному Курту должок.

Несколькими ударами расчистив пространство перед собой, он рубанул одного из французов по спине. И услышал, как тело того треснуло, точно панцирь вареного рака в никелированных щипцах. Француз переломился пополам, оказавшись вдруг в немыслимой позе, и пропустил тот миг, когда на его лицо упала тонкая узкая тень. Кинжал самого Курта вошел ему в глазницу и, упершись в кость, развалил голову на две неровные половины. Дирк получил несколько ударов в спину, напоминающих о том, что у него есть и свои противники, но решил, что помочь «висельнику» сейчас важнее.

Француз, тыкавший кинжалом в шею Курта, попытался откатиться в сторону, но зацепился полой кителя за наплечник и встретил свою смерть негромким криком, даже не попытавшись отсрочить ее. Жесткий боек палицы снес ему плечо вместе с ключицей, а затем и весь бок, расшвыряв вокруг сломанными спичками осколки ребер. Вряд ли он прожил после этого хотя бы полминуты. Третьего Жареный Курт добил сам – ударил растопыренными пальцами в живот. Даже будь на французе литая кираса, она не спасла бы его от подобного удара. Француз, забыв про кинжал в кулаке, взвыл и отскочил, но лучше бы он этого не делал – из его живота растянулась влажная красная гирлянда, в которой виднелись белые, как мучные черви, кольца. Наверно, этот человек умер от страха. Лишь взглянув вниз, чтобы понять, что за нить удерживает его возле «висельника», он свалился как подкошенный. Жареный Курт, сбросив с себя еще нескольких быстрыми ударами ладоней, от которых у его противников трещали и лопались кости, вскочил на ноги, и кинжал в его руке влился негромкой, но отчетливой жужжащей нотой в хаотично гремящий оркестр боя.

Что было дальше, Дирк уже не видел, потому что в этот момент земля под ногами вдруг встала дыбом, взметнулась вверх – и его швырнуло куда-то в сторону, а потом впечатало в стену с такой силой, что голова едва не оторвалась от туловища вместе со шлемом. Это было словно безумное землетрясение, в центре которого он оказался. На несколько секунд он выбыл из боя, совершенно дезориентированный – в голове мелькали желтые хвосты комет, и он боялся пошевелиться, опасаясь услышать хруст собственных костей, перемешавшихся внутри панциря. Это было похоже на удар паровоза, и, различив сквозь желтые сполохи глубокую вмятину на литом нагруднике, Дирк подумал, что ничем другим это и не могло быть. Разве что выстрел пушки был способен отшвырнуть «висельника» в полном доспехе так легко, словно это была вырезанная из дерева кукла. Но все три «Гочкисса» сейчас стояли неподвижно, их начищенные толстые жала, отливающие медью, смотрели в другую сторону. Сейчас они были похожи на металлических животных, всеми забытых и брошенных. Дирк попытался подняться и с удивлением обнаружил, что хотя бы некоторые кости уцелели. По крайней мере, он смог оторваться от земли, в которую его вмяло, как цукат в сдобное тесто. А потом он понял, кто его ударил.

Этот пуалю оказался не просто велик. Он был настолько огромен, что окажись рядом с ним Лемм, возвышавшийся на голову над любым «висельником», и то показался бы коротышкой. Трудно было поверить, что природа могла соорудить нечто подобное, но Дирк видел зримое подтверждение, и сейчас оно готовилось превратить его в кровавую лепешку – вроде тех, что остаются от прихлопнутого комара на стене.

Француз был ростом со штальзарга, если не больше, его гипертрофированное тело казалось отекшим и непропорциональным из-за мышц, и в нем не было красоты атлета, напротив, оно могло принадлежать только цирковому уродцу. Слишком неестественное сложение, какого не бывает даже у великанов вроде Лемма. Как будто кто-то взял человека и закачал в его плоть десятки литров жидкости, отчего она взбухла настоящими бурдюками. Лицо его тоже было не вполне человеческим. Все его черты словно подверглись чудовищной нагрузке еще в утробе матери, хрящи и кости выглядели спрессованными, слипшимися друг с другом. Как вылепленное ребенком из мягкой глины лицо, которое от сырости подтаяло и слиплось в кашицу. Огромная неровная челюсть, выпирающая с одной стороны, под коричневатыми губами видны зубы, которые могли принадлежать лошади, но не человеку – треугольные, желтые, упирающиеся друг в друга. От носа в этом лице был лишь провал, как у старого сифилитика, провал с двумя раздувающимися в розовом мясе ноздрями, зато глаза удались лучше всего. Широко посаженные, один немного выше другого, они уперлись в Дирка и казались наполнены чем-то белесоватым и неоднородным, вроде застоявшегося молока. И еще в них была злость. Много злости.

Первой мыслью Дирка, которая появилась в звенящей от соприкосновения со стеной голове, была: «Черт возьми, где они нашли мундир для этого пугала?» Он был уверен, что ни один французский интендант не держал в хозяйстве ничего подобного. Синее сукно вздувалось и трещало, под ним переливались и опадали бурдюки мышц. Вторая мысль, более осознанная: «Где он был до этого?» Дирк был уверен, что в расположении батареи не видел ничего подобного. Значит, отвратительный великан укрывался где-то в отгороженных от орудий позициях, явившись на шум схватки. Неудивительно – кто потерпит такого увальня в и без того тесном пространстве…