Господин мертвец. Том 1 - Константин Соловьев

Смерть притупляет страх, как и все прочие чувства, это неизбежная дань, которую ты платишь Госпоже-Смерти, своего рода первый взнос перед основным платежом. Чувства не исчезают, но делаются более притупленными – точно кто-то набрасывает на них глухую темную шаль. Кто-то, кого не хочется лишний раз называть. Мертвецы не ощущают страха. Поэтому они лучшие солдаты – страх парализует волю и тело, заставляет принимать неверные решения, искажает восприятие, путает мысли. Мертвецам он незнаком. Человек, прошедший через саму смерть, забывает умение бояться. Его плоть принадлежит двум мирам сразу – и хоть раз заглянувший в тот, второй, укрытый вечной тьмой, вряд ли когда-нибудь в жизни испугается чего бы то ни было.

Но есть вещи, которые вызовут у тебя страх, будь ты хоть трехсотлетним мертвецом. И бьющий в лицо пулемет определенно относится к этим вещам. Дирк бежал, чувствуя, как страх запускает в его мертвое тело свои твердые и хрустящие пальцы. Чтобы разорвать его на части, чтобы ухватить клочья обескровленных внутренностей и вырвать их. Чтобы устроить настоящее пиршество. Страх шептал ему в ухо, и этот шепот был отчетливей голоса тоттмейстера. Страх подсказывал ему, что сейчас пулемет нащупает его своей уродливой тупой мордой и ударит, разрывая его тело. Лопнут кости грудной клетки, открыв ее содержимое, как консервную банку. Позвоночник разлетится несколькими рваными кусками, подобно звеньям пулеметной ленты, и шлепнется позади него. Все то, что когда-то было частью его тела – желудок, легкие, печень, селезенка, – замрет серыми клочьями на колючей проволоке. Как новогодняя гирлянда из самого ада. Он успеет все это почувствовать, но все равно не остановится. Остановился бы, если бы не тоттмейстер Бергер. Кого интересуют повреждения твоих старых кукол? Несколько пуль ударят в пах и ноги. Страх подсказывал ему, что сперва он услышит звон пробитых доспехов и лишь потом ощутит запах паленой кости вроде того, что ощущаешь, когда сидишь в кресле дантиста. И еще почувствует, как скрежещут, упираясь изнутри в сталь, осколки его коленей и голени.

«А потом ты упадешь, – сказал ему страх, дыша в затылок гнилостной пастью, – потому что у тебя больше не будет ног, и сам ты будешь выпотрошен, как курица вроде тех, что ты прежде покупал на птичьем рынке на Клаус-штрассе. Ты рухнешь на колени, врежешься головой в стену и замрешь одним большим неподвижным стальным комом, похожий на подбитый танк, весь запачканный землей и той серой слизью, что будет выделяться из твоих разорванных внутренностей. И если тебе повезет, следующие пули попадут в шлем. Их ты уже не увидишь. Не успеет среагировать глаз. Но, может, еще почувствуешь, как содержимое твоей головы несвежей кашей вылетает из затылка и украшает грязную стену, и вместе с ним вылетают твои мысли».

Но тоттмейстер Бергер, которому сейчас подчинялось его тело, не знал страха. Говорят, тоттмейстеры вообще не способны бояться.

Под ногами раздался звон, точно он на бегу наступил на что-то, брошенное посреди траншеи. Дирк едва не споткнулся, с опозданием сообразив, что это пули задели доспех. Он смотрел только вперед, на окутывающийся огнем ствол пулемета, за которым виднелся кусок французской каски и зыбкий полумесяц чужого лица. Даже если бы он захотел, опустить взгляд не получилось бы. Может, пули раздробили колено, превратив сустав в кашу из костей и сухожилий. Может, лишь задели ноги, пройдя по касательной. Сейчас это не имело никакого значения. И само сознание Дирка не имело значения, отделенное от окружающего мира непрошибаемой преградой.

Дирк ощущал себя так, словно сумасшедший забег по траншее длился добрую половину часа. Он бежал, но пулемет в дальнем конце ущелья не становился ближе. Может, он уже мертв? Может, это и есть ад, и бесконечно бьющий в лицо пулемет – это пытка, которую он вынужден будет терпеть? Или все это вовсе морок, насылаемый на его разум забавляющимся тоттмейстером?

Сейчас у него не было собственного тела, а была лишь оболочка, в которую оказался заключен его мозг, и эта оболочка была не отзывчивее деревянного гроба. Нечто похожее он ощущал, когда сидел в тесном «Мариенвагене», который немилосердно трусил на разбитой снарядами дороге. Ощущение того, что ты – крошечная разумная частица, окруженная со всех сторон бездушным грохочущим железом. И сейчас вокруг него происходило нечто подобное.

Каким-то невероятным движением тела Дирку удалось пригнуться как раз в тот момент, когда едва видимый пулеметчик рванул на себя ствол, заставляя «Льюис» задрать тупую морду. Невидимая молния ударила по тому месту, где он только что находился, и затрещала, распарывая все, что попадалось ей на пути. Потом обогнала Дирка, пытаясь поспеть за ним, но она двигалась слишком высоко. Слишком медленно. На берме стояли нехитрые солдатские пожитки, возможно, принадлежащие уже мертвым людям, и пулемет со злым скрежетом разметал их во все стороны. Перед Дирком пролетела самодельная, выточенная из гильзы, кружка, смятая пулей. Кожаные лохмотья рюкзака, развевающиеся в воздухе диковинной птицей. Чья-то деревянная расческа, совершенно целая, хоть и потемневшая от грязи. Бинокль, прямо в воздухе исторгший из себя мелкую стеклянную крошку, с лопнувшими глазами-линзами. На голову и спину ему сыпалась труха – земля, деревянные щепки и обломки вещей. Похожее испытываешь, продираясь сквозь плотный кустарник в мелкий дождь.

Дирк добежал до баррикады и, не теряя времени, врезался в нее всем телом. Набитые мешки полетели в разные стороны, колючая проволока зазвенела, опутав руки. На несколько мгновений он потерял ориентацию в пространстве – весь мир теперь состоял из ветхой ткани, рвущейся под пальцами. Кажется, рядом кто-то испуганно вскрикнул. И Дирк ощутил рядом с собой шевеление. Его тело действовало само по себе, и даже быстрее, чем прежде. Несколькими резкими движениями оно отшвырнуло образовавшиеся завалы. Мешки разлетелись легко, точно набитые мягкой ватой. И Дирк вдруг заметил, что его правая рука сжимает что-то мягкое и трещащее под пальцами. Это было горло человека во французской форме, оно хрустело, как яблочный кочан, и глаза у человека были совершенно сумасшедшие, вылезающие из орбит. Сперва лопнула его гортань, издав звук, схожий с тем, что можно услышать, когда ломается подгнившее древко лопаты. Затем лопнули шейные позвонки, и человек мгновенно обмяк.

Но то, что сейчас управляло телом Дирка, не довольствовалось только одной жизнью. Второй номер, молодой француз с искривленным носом, проворно ткнул Дирка штыком в подмышку, но это не помогло ему выиграть ни одной лишней секунды жизни. Удар стального кулака снес ему половину лица, разворотив податливые кости черепа. Третьего убил Мертвый Майор – его топор свистнул лишь единожды, но этого хватило, чтобы расколоть противника, как сухое старое полено, от темени до самого низа.

Осталось еще двое. Эти, верно, подносили патроны к пулемету и теперь, увидев остатки баррикады и своих сослуживцев, не сговариваясь, бросили оружие и устремились наутек. Рука Дирка сама собой поднялась, и зажатое в ней ружье так легко поймало в окружность прицела спины бегущих, как стрелка компаса ловит верное направление – сама собой и без малейших усилий. Расстояние быстро увеличивалось, но даже на такой дистанции картечь разорвет их, как медвежьи когти. Но выстрела не последовало. Потому что над траншеей появилось что-то большое, закрывшее неяркий утренний свет солнца. И обрушилось на бегущих, смяв их. Два раза быстро ударила палица – и Жареный Курт, убедившись, что проблема решена, козырнул командиру.